Сплошь дьяволов, чем вот на крыше черепиц!

Без бога не падет малейшая из птиц,

Без бога (с нами бог!) не сгинет мой и волос!

Зовет меня мой бог, я божий слышу голос!»

---- И в зале очутился Жид,

Никем не видим, словно в том тумане,

Который защищал в сухом Аравистане

От зноя некогда евреев. Пышный вид

Собрания его не озадачил:

Он видел кесарей восточных светлый двор;

Он что-то при дворе Бабера-шаха значил, —

Но на монахе он остановил свой взор.

Насмешник пагубный и едкий,

Философ, филолог и диалектик редкий,

Сам кардинал вступил с суровым немцем в спор,

А кроме вечного божественного Слова

Не знает Лютер ровно ничего;

Всех знаний и всех чувств и мыслей всех основа —

Единое оно наука для него.

Бой начался. И кардинал лукавый

Сначала, будто тигр, жестокий и кровавый

В самом медлении, свирепо-терпелив,

Прилег и дремлет, когти притаив;

Стремит на жертву масляные взгляды

И льет реками мед обильной звучной свады;

Потом без принужденья перешел

К иронии; вот легкие угрозы;

Вот снова на глазах явились чуть не слезы...

Но наконец его зарокотал глагол.

И засверкал сарказм, и громы Ватикана

В персть, кажется, сотрут германца-великана.

Спокоен Лютер; изворотлив враг,

Блестящ, язвителен, красноречив и тонок;

Полудикарь тедеск все тот же: без уклонок

За речию его идет за шагом шаг,

Не опирается на разум ломкий,

Но произносит текст решительный и громкий —

И разлетелись врозь, как стаи диких птах,

Софизмы мудреца. И смотрит вверх монах,

И самого себя смиряет он и малит,

И молча молится, и молча бога хвалит.

Неистовый доминиканец Эк

Сменяет кардинала-дипломата;

Но этого невежу-супостата

Уничтожает вмиг великий человек.

И за учителем подъемлется учитель,

И много доблестных; но всех их правота

Сражает именем и помощью Христа;

Отважный Лютер всех их победитель.

Тогда в сердитых их рядах возник

Глухой, опасный шепот,

Он вскоре превратился в громкий ропот,

И вскоре — в бешеный, неукротимый крик:

«Пусть отречется еретик

Без дальнего, пустого объясненья

От своего проклятого ученья;

Или в него перун анафемы метнем,

И в ад он ринется в нечестии своем!»

Так немцы голосят и топают ногами

И сжатыми грозят противнику руками;

А итальянец обнажил кинжал

Или прицелился тишком из пистолета.

Эк, грязный симонист, вскочил и вопиял:

«Костер, костер ему, он хульник параклета!»

Кто мог бы тут узнать святителей синклит,

Честь церкви божией, цвет лучший христианства?

Со смехом Жид шепнул: «Безумная от пьянства,

Пред блудным домом чернь, беснуяся, кричит!»

Нахмурил брови Карлос величавый

И скипетром махнул и бросил гневный взор:

Затрепетал и смолк их яростный собор.

Властитель Лютеру сказал: «Они не правы,

Но слишком дерзок ты, свой голос ты понизь;

Ступай, от своего ученья отрекись».

И Лютер тут к готовому налою

Бестрепетно идет

И руку на Евангелье кладет,

И, воспарив горе восторженной душою,

Воскликнул: «Духу правды не солгу!

Отречься, видит бог, никак я не могу!»

Да, он погибнет: слаб отпор баронский, —

Анафема и дерзких леденит.

Да! он погибнет, если божий щит

Его незримо не прикроет. Князь Саксонский,

Что медлишь, благородный Иоанн?

Ты ль, Гессенский Вильгельм, всегда доселе смелый,

Испугом бледным обуян?

И что же? сыну Изабеллы,

Властителю столь многих царств и стран,

Которых и ему неведомы пределы,

Так молвил темный инок: «Государь!

Ты защитишь меня от кровопийц свирепых:

К числу ли сказок отнести нелепых

И честь и честность царскую? Есть царь

И над царями: лист твой у меня, —

И лист твой вынесу я из того огня,

Которым мне грозят, и к господу представлю!»

— «Молчи! тебя избавлю», —

Дон Карлос отвечал, с досады побледнев,

Но не на Лютера он излиял свой гнев:

«Мятежники, садитесь! не забудьте,

Что здесь верховный судия

Германский император, я!