Или впервые бедственный привет

В ту роковую ночь услышал? — Нет!

Вот даже и вопроса от пришельца

Не выждал же, а молвил: «Странник, знай:

Не пес то плачет, позабывший лай,

Без пищи, без приюта и владельца;

Не стонет то и буря нараспев:

К Иуде то исходит божий гнев

Из темных уст простого земледельца.

Его все знают: дом его стоял

На южном склоне Элеонских скал...

Четыре года до разгара брани

(В то время мы еще платили дани,

А только тайно на ночной совет

Клеврета начал зазывать клеврет)

Однажды он сказал: «Пойду я в поле» —

И уж в свой дом не возвращался боле,

Исчез без следа. Вот потом настал

Веселый первый день Седьмицы кущей,^[85]

И на равнине, радостью цветущей,

Народ вне града шумно пировал,

Беспечный, под роскошными древами.

Вдруг, — с чудно искривленными чертами,

Явился он средь смехов и забав,

В очах с огнем зловещим исступленья,

Безгласный, страшный, — мнилось, обуяв

От несказанно тяжкого виденья.

Престали пляски: трепета полны,

Вдруг побледнели все средь тишины,

Упавшей будто с неба — столь мгновенной;

Все взоры на него устремлены:

А он стоит, движения лишенный,

Стоит и смотрит, словно лик луны,

Живой мертвец, бесчувственный и хладный;

В сердца всех льется ужас безотрадный.

Но вот уже усталый день погас,

По мановению десницы ночи

Безмолвных звезд бесчисленные очи

Проглянули; тогда, в священный час,

Когда земля под сенью покрывала,

Сотканного из сна и темноты,

Усталая, протяжней задышала

И смолкли шум и рокот суеты, —

В тот час он ожил и на стены града

Взошел, посланник бога или ада,

И стал ходить и «Вас Владыка сил

Отринул! горе, горе!» — возопил.

Был взят ночною стражей исступленный,

С зарей его к префекту привели;

Но, вопрошен правителем земли,

Он, как кумир, из древа сотворенный,

Как труп, в котором жизни луч потух,

Как камень, оставался нем и глух.

Предать его свирепым истязаньям

Велел наместник. — Что же? Мертв к страданьям,

Он их и не приметил; утомил

Мучителей провидец. «Ты безумный», —

Решил префект и ведца отпустил.

И снова день и суетный и шумный

Пред матерью таинственных светил,

Пред влажной ночью скрылся за горами,

И снова над Израиля сынами

Глашатай бед и горя возопил;

И с той поры, чудесно постоянный,

Не уступая ни тревоге бранной,

Ни ужасу неистовых крамол,

На стены еженочно он восходит,

И еженочно бедственный глагол

И на бесстрашных страх и дрожь наводит.

Когда же день займется, — немота

Смыкает бледные его уста,

И он уж не живет, а только дышит:

Клянут его — стоит, молчит, не слышит;

Ударят — даже взором не сверкнет;

Предложат брашно, скажут: «Ешь во здравье!» —

Он жрет, как зверь, и, не взглянув, уйдет.

Ему равны и слава, и бесславье,

И жизнь, и смерть, и злоба, и любовь, —

И, мнится, в жилах у него не кровь».^[86]

Тут воин смолк, а тихими шагами

Тот приближался. Серыми волнами

Трепещущей, неверной темноты

Смывались мутные его черты.

Вдруг замахал засохшими руками,

Стал прядать и, дрожа, завопил он:

«Увы народу, граду и святыне!»

И в тот же миг расторгся чуткий сон

По всем холмам окрестным и в равнине,

Покрытой тяготою римских сил.

И снова он и громче возгласил:

«Увы народу, граду и святыне!» —

И, дня не выждав, грозный легион

На новый приступ ринулся к твердыне;

Вот и другой, вот третий грозный стон,

Рев оглушительный со всех сторон,

Глагол войны, как гром небесный, грянул

И с скрежетом слился. Весь стан воспрянул.

Настал Израилев последний бой;

Последний час Сиона тьму немую

Вдруг превратил в денницу роковую,

В единый, общий, нераздельный вой.

Стрелам навстречу стрелы, камню камень

Несутся с визгом; щит разбит о щит,

Меч ломится о меч; смола кипит;

Клокоча, лижет домы жадный пламень...

И уж в стенах Сиона смерть и Тит!