Того, кто бы смягчил и камень твердый,

Кто шел на муку за своих врагов!^[79]

II

Сион лежал в осаде; оскверненный

Убийством и нечестьем, град священный

Под пыткою кровавой умирал,

Евреев буйных дикий глад снедал

И вызвал в жизнь чудовищное дело

(Злодеи даже вздрогли от него):

Зарезала младенца своего,

Сожрать решилась трепетное тело

Родного сына мерзостная мать.^[80]

Был третий год в исходе. Ночь немая

Едва могла расторгнуть с ратью рать:

Ногами груды трупов попирая,

Вторгаясь в стены, пламени предать

Святыню порывалися трикраты

Когорты римские; едва сам Тит

Их удержал.^[81] Заутра запретит,

Но глухи будут: шлемы их и латы

Не красная денница озлатит —

Ужасная неслыханная кара

Их в кровь оденет светочем пожара.

И было уж за полночь: освещал

Зловещий луч кометы темя скал,

Дремавших полукругом в темной дали;

Катил унылые струи Кедрон,

И, мнилось, был в струях тех слышен стон,

Они, казалось, в пасмурной печали

О гибели Израиля рыдали.

В последний раз пред смертью тяжкий сон

Смежил народу страждущие вежды,

Лишенному и силы и надежды.

Близ храма, на развалинах забрал

Твердыни рухнувшей, которой дал

Антоний имя,^[82] — в думы погруженный,

На страже юный иудей стоял,

Сухой, как остов, бледный, изнуренный

И бденьем, и неистовой нуждой,

И битвой; а когда-то красотой,

И мощью, и породою высокой

Был знаменит Иосиф черноокий.

И с ним беседовал другой еврей —

Не воин, жрец ли, или фарисей,

А только без меча и сбруи бранной, —

Средь тьмы всеобщей, в грозной тишине,

В кидаре,^[83] в ризе белой и пространной,

Пришел он по изъязвленной стене,

Мелькая, словно призрак полуночи.

И вдруг из мрака огненные очи,

Угрюм, таинствен, в юношу вперил

И, став: «О чем мечтаешь?» — вопросил.

«Увы! — воскликнул витязь черноокий,

Тебя не знаю; мне твои черты

Неведомы; однако молвлю: ты

Быть должен муж безжалостно жестокий.

Скажи мне: бедные мои мечты

Что сделали тебе? Зачем их чары

Разрушить было? — Я так счастлив был!

Забыты были ужасы и кары:

Грустя без боли, сладостно уныл,

Был ими унесен я в глубь былого!

Я был в Сароне: чуждый битв и гроз,

В наследьи моего отца седого

Бродил я тихо вдоль ручья живого,

Под сенью наших пальм и наших лоз;

Не видя трупов и не слыша стона,

Внимал я трелям соловья Сарона

И душу обонял саронских роз,

Родных мне, славных в песнях Соломона.^[84]

Любовь забудешь там, где стынет кровь,

Где брань и глад, мятеж и мор пируют;

Но пусть меня безумцем именуют

(Поверишь ли?), я вспомнил и любовь!

Сдавалось, будто меч приняв впервые,

Готовлюсь стены защищать святые

И расстаюсь, сдавалось, с милой я...

Клянусь, пришелец! предо мной стояла

Моя Деввора, свет мой, жизнь моя,

Так точно, как когда, замлев, упала

На грудь мою и простонала: «Друг,

Прости навеки: нет тебе возврата!»

Ах! знать, была предведеньем объята

Душа любезной: в мой родимый круг,

В ее объятья мне из бойни ратной

Навеки отнят, заперт путь обратный;

Заутра черви ждут нас, мрак и тлен,

Все мы умрем заутра». — «Тот блажен,

Кто умирает, — рек пришелец, — все вы

Умрете, счастливые дети Евы;

А тот, кто не умрет, — увы ему!» —

И замолчал.

Тогда немую тьму

Разрезал вопль протяжный: «Глас совсюду,

Отколе ветры дышат, глас греха

На град сей и на храм, на жениха

И на невесту, на всего Иуду!»

Был ужасом напитан томный вой,

Весь болию проникнут, дик и странен;

Но, некой мощной думой отуманен,

Внял без движенья, хладною душой

Его рыданью муж в одежде белой.

Не так Иосиф; хоть и воин смелый

И среди сеч, и глада, и зараз

Взирал в лицо погибели не раз,

Но весь затрясся, — бледный, охладелый.