Иосиф доблестный примкнул к дружине

Сынов Исава^[87]; бьются; он глядит —

И что же? Книжник тот или левит,

С кем он беседовал, утес в пучине —

Без брони, без щита, пред ним стоит.

«Прочь! ты не воин: удались, пришелец!

Без пользы гибнешь!» — юноша вскричал;

Но тот главою молча покачал.

А между тем зловещий земледелец

На них и битву с высоты забрал

Смотрел, и не бесчувствен, как бывало:

Уж ныне истребленье не в зерцало,

Не в мутный призрак свой кровавый лик

Пред ним из-за дрожащей мглы бросало;

Он видит, явно сам господь приник

С десницей гневной, грозно вознесенной,

На град свой, запустенью обреченный!

Под стон и гром, средь дыму и огня,

Под дождь багровых искр, при криках зверских,

Слила в один ужасный ком резня

Отважных римлян и евреев дерзких.

Борьба стрельбу сменила, — нож, кинжал

Сменили лук и дротик. Тот, кто пал,

Еще пяту врага грызет зубами;

Другой пронзен и на копье подъят,

Но гибнет вместе с ним и сопостат:

Вверх меч вознес обеими руками,

Напряг страдалец весь остаток сил,

Скрежеща, бьется, вьется, леденея,

И... свистнул в темя своего злодея

И шлем его череп раздвоил.

Вотще! — Сияние твоих светил

Погасло: издыхаешь, Иудея!

В твоей крови купает ноги враг

И все вперед, вперед за шагом шаг:

И вот твой храм вспылал, и вот в твердыне

Орел, — и сорван твой последний стяг.

«Увы народу, граду и святыне!» —

Тут в третий раз загадочный левит

Услышал; смотрит: там пред ним лежит

Растоптанный Иосиф черноокий;

Вдруг, весь в огне, с зубца стены высокой

«Увы и мне!» — глашатай бед завыл

И в бездну рухнул с рухнувшей стеною.

Но цел левит: не сень ли дивных крыл

Простер бесплотный над его главою?

Он жаждал смерти. Что ж? где пали тьмы,

Где с матерями издыхали чада,

Где взгромоздились мертвых тел холмы,

Там только одному ему пощада —

Жестокая пощада! — «Спите вы,

Вы все, потопшие в кровавом море! —

Так он промолвил: — Горе! горе, горе

Мне одному! ах! жив я! мне увы!»

III

Некто Все это только значит, что солгали

Пророки ваши; или подожди:

Еще, быть может, слава впереди,

Которую они вам обещали!

А что по-моему: к земному сын земли

Стремиться должен. Призраки, туманы,

Поэтов и софистов бред, обманы

И ложь жрецов в надоблачной дали.

Взгляни на римлян: властелины мира.

Друг, отчего? без грез пустых они

Для мира, не для синих стран эфира,

Не сложа рук, проводят в мире дни.

Ты скажешь: «Не было у них Гомера,

Платона не было». — Что нужды в том? —

Звучнее лиры броненосный гром;

Платон же... Бог с ним! Без его примера,

Без книг, в которых много слов и снов,

А толку мало, темных болтунов

И между греков было бы помене.

Все песни, все искусства, все дары

Харит и муз — подобны пене,

Похожи на шары

Из воздуха и мыла: пышны, блещут,

Но дунь — мгновенно затрепещут

И — лопнут. То ли дело власть

И страх, который навожу на ближних,

Готовых в прах передо мною пасть?

Богатство, сила, блеск почище вздоров книжных.

Агасвер Не веруешь ты в чудеса;

Тебя послушать: пусты небеса,

Нет никого, кто бы оттоле,

Господь и Судия, радел о нашей доле

И возвещал бы о себе

В виденьях прозорливцев вдохновенных

И грозных знаменьях. Но о судьбе

Моих сограждан, тьмами побиенных,

В убогих же остатках расточенных

По всей поверхности земной,

О страшной гибели страны моей родной,

О запустении святого града

От мятежа, врагов, огня, зараз и глада

Что скажешь? На людей, на град и храм

Сошел же рок и — по его словам:

За смерть его нам, нечестивым, в кару

Бог повелел мечу, и язве, и пожару,

И что ж? пожрала нас неслыханная казнь!

Не спорить мне с тобой: не хитрый я вития;

Но... исповедую души моей боязнь:

Он, может быть, и впрямь мессия,