Над гробом молится она,

Без слов, трепеща и рыдая.

Пролила слезы и другая,

Однако говорит: «Скажи,

Слуга господень, чуждый лжи!

Он не был ли пожат кручиной?

И что промолвил пред кончиной,

И вспоминал ли мир сует?

И не его ли ты клеврет?»

И речь с трудом, не без запинок

Докончила. — Вещал же инок:

«У корня нежный цвет подрежь

И спрашивай: зачем не свеж,

Зачем лишен благоуханья? —

Мой бедный брат! — так! есть страданья,

Которых жизнь не исцелит.

Но мне ль злословить, что убит

Григорий грешною тоскою?

На жребий, посланный судьбою

Всевышнего, он не роптал:

Не столько сладостен и ал,

И тих, и чист, и благотворен

Румяный вечер, сколь покорен

И крепок был его конец;

Да медлить не хотел отец,

Прибрал дитя свое больное;

Здесь крин завял в тяжелом зное,

Но вновь расцвел в стране иной.

Бог дал ему конец святой:

Он отходил; вдруг блеск чудесный

Над ним пронесся; вождь небесный

Незримый ли над ним парил?

И вот, собрав остаток сил,

Три имени, воссев на ложе,

Страдалец вымолвил: «Мой боже! —

Вслух прошептал язык его, —

Помилуй князя моего!

И пред отверстою могилой

Молюсь за Ксению: помилуй,

Любви источник, и ее!

Благословение твое

Излей на чад их! — Отпущенье

Не нужно Ольге... Мне прощенье,

Ее прощенье нужно мне!

Она простила: в той стране,

Там ты назначил нам свиданье...»

Невнятно стало лепетанье

Его смыкавшихся устен;

А мнилось, слышу: «Кончен плен!

Не медли, плена разрешитель!»

И се — услышал искупитель:

Брат сжал мне руку, — я взглянул,

И что же? уж мой брат уснул,

Унесся, словно песни гул,

Ушедший в твердь из глуби храма:

Так тает облак фимиама;

Так колокола чистый глас

Стихает, слышный в поздний час

И перелитый в отдаленье.

Лежал он в сладком усыпленье,

Как у груди своей родной

Младенец». — И поник главой

И хочет в путь печальный Сава.

«Ты сам, — супруга Ярослава

Тогда воскликнула, — отец,

Ты сам кто?» — «Я? — сказал чернец. —

Не вопрошай! но вот что ведай:

Господь мой и меня победой

Над слабым сердцем наградил;

В виду любезных мне могил

Клянусь, давно я всем простил...

Так! всех, какой бы кто виною

Виновен ни был предо мною».

Умолк — и углубился в лес

И навек для людей исчез.

Княгини ж князю Ярославу

Сказали, возвратясь: «Дубраву

Сегодня посещали мы.

Там лишь надгробные холмы:

Преставился твой богомолец.

И ныне бисера и колец,

Запястий наших не жалей;

Не будем уж носить перстней,

Носить не станем ожерелья;

Там, где его пустая келья,

Ты божий монастырь построй».

Их не ослушался Тверской:

При честном князе Ярославе

Был создан монастырь в дубраве

И благочестьем просиял;

А имя монастырь заял

От Юрья, отрока княжого:

Ведь был у князя молодого

Любимым отроком в те дни

Боярин Юрий, как они

Отважно, вместе, без печали

При старом князе вырастали.

ЭПИЛОГ

1 Ослабли струны: арфа, умолкая,

Едва трепещет под моей рукой...

Царица песней, вечно молодая

Волшебница! я расстаюсь с тобой:

Ты на отлете в вертограды рая,

Ты в путь обратный манишь за собой

Народ свой легкий, звучные мечтанья;

Тебя не удержать мне — до свиданья!

2 Лишь миг помедли: ведь сама же ты

В груди моей былое пробудила!

Не пала ли завеса слепоты?

Не веют ли отцветшей жизни крыла?

Текут лучи из бездны темноты;

Зажглись, горят погасшие светила,

Скликает, будит жителей гробов,