Могущая, твой чудотворный зов!
3 В бессильном, бревном сердце я вмещу ли
Блаженства столь мне нового прилив?
Под бурей упоенья не паду ли?
Он, чьею славою я был счастлив,
Чьи вежды (так скорбел я) в смерть уснули,
Предстал мне, предо мною он, он жив,
Мой Исандер, души моей избранный,
Моей любви любовью вечной данный!
4 Царица песней! рвется длань к струнам,
Вздыхают перси, мысль огнем объята...
Теперь-то вторить мне твоим устам!
Бряцанье, шепот, звон и гром раската,
Рекою лейтесь! — брат внимает нам,
Нас наградит за песнь вниманье брата!
Вновь дни те блещут, как ничьих похвал,
Как лишь его улыбки я желал!
5 Бывало, пред начатым начертаньем
Стою, тобой исполнен, упоен:
Весь дух мой поглотился созиданьем,
Я весь в картине, весь в нее вперен, —
И вдруг надеждой, страхом и желаньем
К нему стремлюсь, к нему я унесен
И вопрошаю: «В душу друга, дева!
Прольются ль токи нашего напева?»
6 И вот же вновь судьею дум моих
Взор мне бесценный, светлый и правдивый:
О радость! каждый колос, каждый стих
Вновь стану несть к нему, нетерпеливый;
Он склонит слух, участья полн и тих,
И шумна ж будет жатва с нашей нивы!
Воскрес, воскрес мой мир! со мною вновь
Поэзия и юность и любовь!
7 Тони же тяжких сновидений бремя!
Так, встал я: утро! предо мной народ
Знакомый мне, полуденное племя;
За мной Кавказ и рев нагорных вод;
Казбека только девственное темя,
Разрезав льдом небес лазурных свод,
Там светится на крае тверди ясной...
Опять я гость твой, Гурджистан прекрасный!
8 Сверкаешь, Кур, и ропщешь между скал;
Мне вожделенно струй твоих стенанье:
Дробяся, поднимает каждый вал
Со дна души моей воспоминанье...
Что ж на сердце как будто камень пал,
И стало слышно жил мне трепетанье,
И пот студеный облил мне чело?
«Узнал ли ты? — вдруг что-то мне рекло, —
9 Утес узнал ли дерзостный и мрачный,
И там, на нем, под блещущим шатром,
Под синевой безбрежной и прозрачной,
Уединенный, древний божий дом,
Молитв и жизни чистом и безбрачной
Безмолвную обитель?» — Все кругом
Бесплодно, голо; но Христовы чада
Там поборают мир и силы ада.
10 Давида имя носит тот приют,
Драгое вере и душе поэта,
Того, чьи вещие псалмы текут,
Потоки дивные огня и света;
И дни родятся, и лета умрут,
А вечной жизнью песнь его согрета.
Страдал, как мы, любил и плакал он,
И свят его над падшим другом стон!
11 Ты, нареченная по нем обитель,
Привет мой! — Я бывал в твоих стенах;
Вот и опять твой верный посетитель.
Но... свежий гроб! чей здесь почиет прах?
Могилы этой кто недавний житель? —
Увы мне! меркнет свет в моих очах,
Исполнилась моих страданий мера:
Здесь прах, здесь труп кровавый Исандера!
1832-1836
АГАСВЕР
Поэма в отрывках
ПРЕДИСЛОВИЕ
Напечатанные здесь вместе отрывки поэмы «Агасвер», собственно, не иное что, как разрозненные звенья бесконечной цепи, которую можно протянуть через всю область истории Римской империи, средних веков и новых до наших дней. Это, собственно, не поэма, а план, а рама и вместе образчик для поэмы всемирной; автор представленных здесь отрывков счел бы себя счастливым, если бы мог быть просто редактором, по крайней мере между своими соотечественниками, хоть малой части столь огромного создания. Агасвер путешествует из века в век, как Байронов Чайльд Гарольд из одного государства в другое; перед ним рисуются события, и неумирающий странник на них смотрит, не беспристрастно, не с упованием на радостную развязку чудесной драмы, которую видит, но как близорукий сын земли, ибо он с того начал свое поприще, что предпочел земное — небесному. Небо, разумеется, всегда и везде право; промыслу нечего перед нами оправдываться; но не забудем же и мы, что, если не прострем взора об он пол гроба в область света, истины, духа, — мы никогда лучше Агасвера не постигнем святую правду божию, и жребий наш при последнем часе нашей жизни непременно отчаяние, как скорбный жребий последнего человека, умирающего в окончательном отрывке нашей поэмы в объятиях нетленного, страшного странника.
ВЕЛЬТМАНУ
Милостивый государь!
