Да! слез бесплодных не уронит

Хоть Ольга, — может быть, преклонит

Хоть Ольга их сердца ко мне».

Так в предрассветной тишине

Всеобщей, грозной и глубокой,

Она шепталась с одинокой,

Болезненной душой своей.

Идет сестра... Княгиня к ней;

Сошлись; свидетельству очей

Не верит Ольга: «Ты? ужели?»

И — не нашлись: оторопели,

Как уличенные в вине,

Одна перед другой оне.

Но победит, кто чист душою,

Неправый стыд: «Сестра, не скрою, —

Сказала гостья, — в лес я шла. —

Потом, подумав: — Я была

Женой покорной мужу; жала,

Надеюсь, я не погружала

Борису в сердце ни тоской,

Ни ропотом, — я верь: слезой

Не лживой я его почтила,

И свята мне его могила,

Но вырвать из груди своей

Любовь моих цветущих дней

Я силилась постом, молитвой,

Вступала в битву я за битвой;

Напрасно! не могла! — С утра

До ночи, милая сестра.

Во мне одно горит желанье,

В одном желаньи и страданье

И радость почерпаю я:

Вот так и рвется жизнь моя

Раз на него взглянуть, не боле!

Увы! я с ним и в низкой доле

Была бы счастливей царей!

Не ведал он любви моей,

Да, Ксения! — по крайней мере

Предамся этой сладкой вере:

Не ведал Юрий силы всей

Боязненной любви моей...

И мог ли, друг он мой несчастный?

Ведь, над душой своей не властный,

Сам не избег того ж огня:

Любил и он, — но не меня!..

Просить отшельника святого

Хочу я, чтобы всеблагого

Порой и за меня молил:

Сестрица, мне — мне много сил

Потребно в жизненной пустыне».

Так молвила Тверской княгине

Вдова Бориса; та мрачна,

Тиха, угрюма, — вдруг она

Взрыдала, Ольгины колена

Вдруг обняла: «Моя измена

Мне душу жжет сильней огня;

Предательство мое меня,

Гора свинца, тягчит и давит!

Пред светом, пред людьми лукавит

Улыбка моего лица...

Ах! клятва гневного отца

Меня и в славе поразила!

Не выдаст старика могила;

Пусть хоть сопутствую тебе:

О! дай мне вымолить себе, —

Нет, ты мне вымоли прощенье!

Мое отвергли бы моленье

Страдалец Юрий и...» — Ермил

Сказать у ней не стало сил.

Покинув ложе, дня светило

Взошло — и жизни ток излило

На землю с тверди голубой.

А тихо в пустыни лесной:

Там лишь перед двумя крестами,

Внимаем только небесами,

Печальный молится монах.

Знать, иноку любезный прах

Тут спит в безмолвной тьме могильной.

Уж холм один травой обильной

Оброс, ушел и в землю он;

Под холм другой на мирный сон,

Кажись, легло недавно тело:

И дерево креста-то бело,

И дерна нет еще на нем,

И влажен рыхлый чернозем;

Да он и сам, чернец унылый,

Исполнен скорби неостылой.

Что ж посох у него в ногах?

Не в путь ли собрался монах?

Так, — вот безмолвное моленье

Он кончил, встал, еще мгновенье

Стоит в раздумьи пред крестом

И обращается потом,

И хочет бросить взгляд прощальный

На стены хижины недальной;

Но тут его потряс испуг:

К нему приблизилися вдруг

Две странницы осанки статной.

«Нас, грешных, старец благодатный,

Благослови!» — они рекли

И поклонились до земли,

И, будто собирая силы,

Промолвили: «Чьи здесь могилы?»

— «Почиет Авраамий там...

(Его святую славу вам

Случалось слышать, — полагаю)

Муж, русскому известный краю

Богоугодным житием».

— «С благоговением о нем

Слыхали мы. Но тут?» — И трепет

Чуть дал расслышать слабый лепет

Вопроса старшей; обе ждут.

«Похоронен Григорий тут», —

Сказал чернец; и уж не стала

Та боле спрашивать, а пала

И, вся в себя погружена,