— Ма-ги-ла! — с трудом произнес он по-русски.

Так она сделала его хранителем своей тайны, почти сообщником.

— Ты приехал из Сучжоу, я — тоже из маленького провинциального городка. Мы оба из бедных семей, мы оба кормимся в этом доме. Значит, должны друг другу помогать.

Хуан Жэнь внимательно слушал и понимающе кивал.

— У меня есть старенькая бабушка, которую я очень уважаю и почитаю. Ей девяносто лет, и у нее, разумеется, проблемы со здоровьем. Не мог ли ты написать рецепты своих отваров и настоев?

— Все сделаю для вашей бабушки, — пообещал Хуан Жэнь. — Сам приготовлю настой. И рецепт напишу. — Он был растроган ее речами до слез.

И на прощание она напомнила:

— При посторонних — ни слова по-китайски.

И он заверил ее все тем же клятвенным словом «ма-ги-ла»…

— Я вчера вас обманул, Аида, — признался банкир, как только они отъехали на приличное расстояние от особняка, будто Марина или кто другой могли его подслушать. — К Сперанскому мы не поедем.

— И слава Богу! — обрадовалась она.

— Вы недолюбливаете Семена?

— Он меня пугает, а вас?

Петр Евгеньевич тяжело вздохнул и сказал:

— Завидую, с какой легкостью вы признаетесь в собственном страхе.

— Я просто смелая девушка, только и всего.

— Признание в страхе — это, по-вашему, смелость?

— Во всяком случае, первый шаг к ней. А куда мы все-таки едем?

— Я затеял эту игру, вернее, пошел на уловку, — Патрикеев волновался и никак не мог подобрать нужные слова. — В общем, мне надо с вами серьезно поговорить. Дома я этого сделать не мог. Марина бдит, и Татьяна не отпускает вас ни на шаг. А разговор будет как раз о ней, о моей дочери.

— Что ж, если разговор серьезный, нужна соответствующая обстановка. Вот и нашлась причина поехать ко мне в гости. Тут до Гурзуфской рукой подать.

— Принимается, — не стал возражать банкир.

В чужом доме он казался менее скованным, пытался острить, интересовался бытовыми подробностями.

— Я сварю кофе, — предложила она, — но учтите, он у меня очень крепкий. Сердечко еще не пошаливает?

— Не беспокойтесь за мое сердечко. Оно принадлежит другой, — отшутился Петр Евгеньевич.

— Это мы еще посмотрим! — подмигнула девушка и отправилась на кухню.

Патрикеев же после ее ухода ощутил нечто вроде теплой волны, лижущей пятки усталого путника на песчаном берегу.

— Татьяна — натура увлекающаяся, — начал он без преамбул, отпивая маленькими глотками бодрящий напиток. — Я вижу, какая горячая дружба возникла между вами. Я все понимаю, но она совсем забросила занятия. Помогите мне. Сейчас лето, у вас тысячи соблазнов. А как быть с институтом?

— Вряд ли я смогу помочь, — с улыбкой отвечала Аида, — ведь инициатива всегда исходит от нее, а подавлять инициативу Татьяны я не в праве.

— Но вы ведь старше, мудрей. Возьмите на себя роль сестры. Она пойдет за вами, она будет вас слушаться.

— Не думаю. Дело вовсе не во мне.

— А в ком?

— Татьяну тяготит роль падчерицы в собственном доме. И все ее шалости продиктованы чувством противоборства.

— Ну, знаете ли! — он даже привстал от возмущения. — Я не собираюсь с вами обсуждать темы, касающиеся Марины. Это мое личное…

— Горе, вы хотите сказать? Марину вы боитесь больше или меньше, чем Сперанского? Вы вообще боитесь женщин? Вы считаете себя деспотом, а ее кроткой. На самом деле она вас подмяла под себя.

— Что вы такое говорите? — от потрясения он снова присел.

— Хотите выпить?

Не дождавшись ответа, Аида вынула из бара бутылку коньяка и две рюмки.

— За кротких женщин! — произнесла она тост. — Пейте, пейте! Или меня вы тоже боитесь?

— Вот вас, как раз, меньше всего, — пришел в себя Петр Евгеньевич и даже попытался рассмеяться. — С вами не соскучишься. — Он опрокинул рюмку, крякнул и попросил: — А закусить чего-нибудь?

— Не предусмотрено, — развела она руками. — Я ведь уже неделю здесь не живу, благодаря вашей дочке.

— Надоела вам Танюха? — пошел он на откровенность.

— Она сильно вцепилась в меня. А знаете почему?

— Почему?

— Хотите откровенного разговора?

— Желательно.

— Тогда еще выпьем, чтобы совсем развязались языки.

Аида вновь наполнила рюмки.

— За вами тост, Петр Евгеньевич.

— За смелость!

— Ого! Вы делаете успехи! Пусть они боятся вас! — выпив до дна, она вдруг рассмеялась и сказала: — Кажется, Марина икнула, а Сперанский пукнул!

Ему тоже стало весело, он почувствовал себя раскованным и молодым.

— Давно не пил, — признался Патрикеев. — Сразу опьянел.

— Я тоже. Давайте целоваться!

— Что прямо так, с ходу?

— А чего церемониться? Вы ведь хотите меня поцеловать? Ну, смелее!

— А как же откровенный разговор?

— Успеется. У нас еще полбутылки.

— Аида, вы — удивительная! Я влюбился давно, можно сказать, сразу…

— Ох уж эти мне… банкиры! Не могут просто так, без высоких мотивов!

И тогда он начал действовать.

Аида изображала африканскую страсть. Просто рвала на нем рубаху, а потом устроила под ним танцы какого-то кровожадного племени, сопровождая каждый свой оргазм покусыванием плеча и царапанием спины несчастного (или счастливого?) банкира. Стоны, вздохи и рыдания наполнили комнату.

«Два ноль в мою пользу. Какая дура, я чуть не проболталась насчет Танюхи! На что рассчитывала? Что папашу хватит удар из-за дочери-лесбиянки? Глупо! А вот меня, после таких признаний, он мог бы вышвырнуть из дома. И правильно бы сделал! А если бы и хватил удар? У меня в квартире? Вдвойне глупо! Тут нужна более тонкая игра. С отравлением тоже ничего не выйдет. Китаец слишком предан хозяину. Это видно невооруженным глазом. Вот Марину Хуан Жэнь наверняка ненавидит и с удовольствием бы отравил! На что мне «Дохлая треска»? Это китаец мастер по части рыбных блюд. Надо копать глубже, и не снаружи, а внутри. Внутри этого рыхлого, склизкого тела кроется нечто. Нажмешь — и конец. Только бы распознать это нечто. Страх. Разумеется, страх. Непременно страх. Страх — это сущность Патрикеева. Он боится Сперанского, боится женщин, наверно, боится потерять дочь. Все это слишком мелко. Надо еще глубже. Нужен дикий, животный страх, с холодным потом, с дрожью в членах, с перекошенным лицом, с перехваченным судорогой горлом, с невыносимой болью в кишечнике… А этот придурок Ден предложил мне перестрелку в доме. Мол, потом тебя отмажем. Когда потом? Ведь второй выстрел будет за телохранителем, и он не промахнется! Конечно, их с шефом такой финал вполне устраивает. И дело сделано, и денежки не тронуты. Но квартиру я у них все-таки оттяпала!»

— Это сколько же времени? — опомнился Петр Евгеньевич, когда все было кончено. — Двенадцатый час? Боже мой, меня в одиннадцать ждут в банке!

— Уже не дождались, — спокойно констатировала Аида.

— Что? — переспросил он, пытаясь по-ковбойски впрыгнуть в собственные штаны.

— Телефон на кухне. Позвони, скажи, что будешь после обеда, — велела она. — Есть серьезный разговор.

— В чем дело? — испугался Патрикеев, будто ему собирались сообщить, что отныне он СПИД-инфицированный.

— Да не бойся ты, — усмехнулась девушка. — Делай, что говорю.

Но вместо того чтобы броситься к телефону и судорожно искать слова оправдания, он присел на поле только что отшумевшего сражения и провел рукой по лицу.

— Надо же, это не сон. Мы занимались любовью полтора часа!

— Это много?

— Ты же ни черта не знаешь! Это позор всей моей жизни! Не могу с женщиной больше пяти минут. Как мальчишка, ей-богу!

— И с Мариной тоже?

— А что, она какая-то особенная? — Он посмотрел на Аиду и покачал головой. — А вот ты… Ты… С тобой я — настоящий мужчина.

— Хороший ты парень, Петя, — погладила она его по руке, — только с бабами тебе не везло.

— А тебе — с мужиками? Сколько их у тебя было? — он задыхался от ревности.

Она поднесла к его лицу кулак и выкинула указательный палец.

— Понял? Ты — второй. Считай, почти девственница досталась.