С другой стороны — неизвестный. Вор. Тот, кто украл деталь от часов. Елена убила Корта, он в этом почти не сомневался. Но кража… Кража была совершена позже. Она вряд ли стала бы возвращаться на место преступления за какой-то шестерёнкой, когда её главная цель — интеллектуальное унижение Корта — была достигнута. Значит, был кто-то ещё. Кто-то, кто не знал формулу, но знал, что искать. И этот кто-то теперь владеет ключом. Единственной деталью, способной запустить машину.

И с третьей, самой страшной стороны — Орден Зимина. Или как там они себя называют. Хранители. Сила, которая хочет не раскрыть, а похоронить тайну. Похоронить глубоко и навсегда. Вместе со всеми, кто к ней прикоснулся. Они не будут его убивать. Пока. Зачем? Это грязно, шумно и неэффективно. Они будут давить. Контролировать. Направлять. Они вернули ему зажигалку, как хозяин возвращает поводок сбежавшей собаке. И если потребуется, они его «нейтрализуют». Это слово теперь стучало у него в висках. Нейтрализуют. Как нестабильный химический элемент.

Он снова посмотрел на стену. На свою жизнь, развешанную на канцелярских кнопках.

Выбор.

Он мог прямо сейчас позвонить следователю. Слить ему всё по Елене. Её мотив, её знания, её яд. Дело закроют. Марина Солнцева будет свободна. Он выполнит свою работу. Заказчик доволен, он получит свой гонорар и сможет дальше тонуть в своём болоте.

Но это будет ложью. Полуправдой. А полуправда — худший вид лжи. Тайна эликсира, Орден Зимина, похищенная деталь — всё это утонет, скроется в тени. И его старая травма, его личный призрак в полицейской форме, заорал внутри него: «Простая разгадка — это ложь! Ты уже раз поверил в простоту, помнишь? Помнишь, чем это кончилось?»

Пойти по простому пути — значило снова предать себя. Снова проиграть системе, только на этот раз — добровольно. Лечь под неё и позволить делать с собой что угодно.

Но идти против Зимина… это было даже не самоубийство. Это было заявление на собственную аннигиляцию. Он видел их лица. Слышал их голоса. Они не играют в игры. Они управляют рисками. И он, Глеб Данилов, — один из них.

Его взгляд скользил по стене. Корт. Елена. Роман. Зимин. И замер на фотографии Марины.

Холодное, отстранённое лицо. Идеальная осанка даже на размытом снимке из полицейского дела. Она лгала ему. Она манипулировала им. Но она была единственной, кто понимал механизм. Елена знала химию, Корт — теорию, но только Марина могла говорить с часами на одном языке. Прочитать язык шестерней.

И она была самой уязвимой фигурой на этой доске.

В СИЗО. В руках системы. Той самой системы, где у человека вроде Зимина были свои глаза, уши и руки. Её могли заставить замолчать. Навсегда. Несчастный случай в камере. Остановка сердца. Побочный ущерб.

Дерьмо.

Паранойя и интуиция, его два вечных демона, его проклятие и дар, слились в одно ледяное, ясное чувство. Чтобы защитить её, чтобы получить единственный ключ к механизму, он должен был её вытащить. Немедленно. Сейчас.

Он должен был нарушить правила. Потому что его противники играли без них.

Он поднялся. Тело двигалось, управляемое холодной необходимостью. Не колеблясь, снял тяжёлую бакелитовую трубку со старого дискового телефона. Палец с механической точностью провалился в отверстие с цифрой. Каждый щелчок вращающегося диска отдавался ударом молотка по вискам.

Гудки. Короткие, нетерпеливые.

— Да, — раздался на том конце сонный, недовольный голос.

— Сергей? Данилов.

Пауза. Было слышно, как на том конце зашевелились, сев на кровати. Шорох простыней.

— Глеб? Ты в своём уме? Ты на часы смотрел? Что у тебя опять стряслось?

— Мне нужно… вытащить человека.

— Кого?

— Солнцева. Марина Андреевна. Да, по делу Корта. Сидит в женском изоляторе.

— Ты охренел, Данилов? — голос Сергея мгновенно проснулся, стал трезвым и злым. — Её по тяжкой ведут. Убийство. Какие, к чёрту, «вытащить»?

— Времени нет объяснять. Нужен любой предлог. Любой. Залог. Подписка о невыезде. Под мою личную ответственность. Мне плевать. Сделай это. Быстро.

Снова пауза. Длинная, тяжёлая. Глеб слышал, как Сергей дышит в трубку, обдумывая риски. Свои риски.

— Ты же знаешь, кто там следак. Он же дуб дубом, но упёртый. Он не подпишет. Ни за что.

Голос Глеба стал жёстким, как замёрзшая земля.

— Я знаю. Но ты найди того, кто согласится. Судья… прокурорский… мне всё равно. Цена не имеет значения.

На том конце тяжело вздохнули. Это был вздох человека, который понимает, что спорить бесполезно. Вздох человека, который уже подсчитывает свой процент.

— Будет стоить, как чугунный мост, Глеб. И если она дёрнет…

— Она не дёрнет, — отрезал Глеб. — Это я тебе гарантирую.

Ещё одно молчание. Потом короткое, как выстрел:

— Жди звонка.

Глеб повесил трубку. Рычаг опустился с глухим, окончательным стуком.

В комнате снова стало тихо. Только дождь, уже не моросящий, а полноценный, яростный, барабанил по стеклу и карнизу. Глеб подошёл к окну. В тёмном, мокром стекле он увидел своё отражение. Уставший, осунувшийся человек с безумными глазами, который только что, чтобы бороться с одной всемогущей теневой системой, с головой нырнул в другую — старую, понятную, прогнившую насквозь систему взяток, долгов и коррупции.

Ни облегчения. Ни даже страха.

Только холод и бездонная тяжесть принятого решения. Он снова переступил черту.

Но на этот раз он сделал это с широко открытыми глазами.

И пути назад больше не было.

ГЛАВА 9. Хрупкое Доверие

Замок щёлкнул. Не со скрежетом, не с лязгом. Сухо, коротко, как перелом шейного позвонка. За спиной Марины захлопнулась стальная дверь, отрезая её от запаха хлорки и казённой безысходности. Но облегчения не было. Этот звук не освобождал. Он лишь менял одну клетку на другую.

Она шагнула на крыльцо, и воздух, тонкий и острый после спёртого тюремного тепла, ударил в лёгкие. Небо — сплошное полотно свинца, протекающее мелкой, нудной моросью. Открытое пространство было почти физической атакой после тесноты камеры и коридоров. Она была бледной, но не так, как болеют. Её бледность была вымытой, очищенной от всего лишнего. Даже от крови. Одежда, строгий тёмный костюм, в котором её забрали, теперь висела на ней мешком, на размер больше женщины, которую изнутри опустошили.

Взгляд нашёл Глеба. Он стоял под козырьком подъезда, прислонившись к капоту своей побитой машины, и выпускал в серый воздух облачка пара. Фигура, вырезанная из той же самой тоски, что и этот город. На её лице не дрогнул ни один мускул. Секунда на распознавание объекта. Не больше.

Он не улыбнулся, не стал тратить слова на фальшивое ободрение. Просто кивнул.

— Поехали.

Салон машины встретил запахом старой кожи, сырой шерсти и въевшегося табачного дыма. Мотор проснулся с хриплым, недовольным ворчанием, и дворники, скрипнув, как несмазанные суставы, принялись размазывать по стеклу грязные потоки воды. Город превратился в акварельное пятно. Расплывшиеся огни, мокрый асфальт, чёрные силуэты домов.

Тишина в машине была не отсутствием звука. Она была присутствием. Весом в воздухе, который давил на барабанные перепонки. Глеб вёл, вцепившись в руль так, будто боялся, что его вырвет с корнем. Он чувствовал её присутствие рядом — неподвижное, напряжённое. Как часовая пружина, взведённая до предела. Она смотрела в боковое окно, на проносящиеся мимо витрины и тёмные провалы арок, но он знал — она их не видит. Она сканирует. Его, машину, ситуацию. Просчитывает переменные.

Он тоже не смотрел на неё. Только на её призрачное отражение в мокром стекле. Бледный овал, тёмные, сфокусированные глаза. Она не была клиенткой. Она была чертой, которую он снова переступил. Ради неё он влез в эту систему, прогнившую и податливую, как мокрый картон, и выкупил её свободу. Не спас. Купил. Заложив остатки своей профессиональной чести. И теперь она здесь. В его машине. Живое, дышащее последствие его выбора. Ответственность, которая лежала на плечах тяжелее свинцового неба за окном.