ГЛАВА 8: Тени Хранителей

Клац.

Звук был тонким, как трещина на стекле. Чужеродный в этой бетонной утробе, где единственным законом была выверенная тишина. Металл о полированную сталь. Глеб не шелохнулся, чтобы поднять свою Zippo. Он просто смотрел на герметичный шлюз, за которым остался старый, понятный мир. Мир, где убивали из-за денег или ревности, где правила были уродливы, но они были.

Здесь правил не было.

Здесь были только физика, химия и холодный, безжалостный расчет.

Его взгляд метнулся вверх, в угол, где стеновая панель встречалась с потолком. Крошечный, почти невидимый зрачок камеры. Он был там всё время. Смотрел. Впитывал. Записывал. Глеб был уверен, что пишет до сих пор.

Он сглотнул вязкую слюну и заставил себя наклониться. Позвонки хрустнули в знак протеста. Пальцы, непослушные и чужие, сомкнулись на гладком корпусе зажигалки. Он сунул её в карман плаща, не чувствуя привычной тяжести. Не оглядываясь, шагнул к двери. Толстая сталь с шипением отъехала в сторону, выпуская его из стерильного будущего в пыльное прошлое.

Архив пах тленом и забвением. А за ним — гулкие, пустые коридоры ночного музея. Каждый шаг по бетону отдавался в ушах пушечным выстрелом. Низкочастотная вибрация сотен механизмов под стеклом больше не казалась аритмичным сердцебиением. Теперь она ощущалась как отсчёт таймера.

Служебный выход выплюнул его в узкий переулок-щель. Ночь ударила в лицо мелкой, ледяной крошкой дождя. Воздух был плотным, тяжёлым, пропитанным запахом мокрого асфальта и прелой листвы из забитой водосточной трубы. Фонарь в дальнем конце переулка агонизировал, мигая, и в его предсмертных конвульсиях из темноты вырывались мокрые кирпичные стены и лоснящиеся от влаги крышки мусорных баков. Глеб поднял воротник плаща, сунул руку в карман за сигаретами и замер.

Из чернильной тени арочного проёма напротив, бесшумно, словно они были не людьми, а сгустками мрака, отделились две фигуры.

Не громилы. Не уличная шпана. В них не было ничего случайного. Мужчины лет сорока, в одинаковых, идеально сидящих, но совершенно неприметных серых пальто. Их движения были отточены и синхронны, как у часового механизма. Один остался у стены, растворившись в ней. Второй сделал несколько выверенных шагов и остановился в паре метров. Его лицо было таким же серым и невыразительным, как и его одежда.

— Детектив Данилов.

Это был не вопрос. Это была констатация. Голос ровный, безэмоциональный, лишённый любых интонаций. Голос автоответчика, сообщающего об отключении за неуплату.

Мужчина протянул руку в тонкой кожаной перчатке. На раскрытой ладони лежала его Zippo. Та самая, которую он секунду назад поднял с пола лаборатории.

Картинка отказывалась складываться в голове. Глеб просто смотрел на знакомый до последней царапины металл. Внутри что-то щёлкнуло, и оборвалась тонкая нить реальности. Он медленно, почти машинально, проверил карман плаща. Пусто. Он не мог её выронить. Не мог потерять. Её взяли. Незаметно. Здесь, в этом вонючем переулке. Или ещё раньше.

Он протянул руку, забирая зажигалку.

Металл был тёплым.

Не от карманного тепла. От долгого, живого тепла чужой ладони. Это мимолётное, противоестественное тепло в холодную, сырую ночь ударило по нервам сильнее, чем вид пистолета. Оно было доказательством. Физическим, осязаемым. Доказательством того, что за ним не просто следили. Его ждали. Его вели.

— Господин Зимин просил передать, — сказал человек тем же монотонным голосом. — Он не любит, когда ценные вещи остаются без присмотра.

Внутри что-то оборвалось. Словно перетянутая до предела пружина лопнула, разбрасывая по телу ледяные осколки. Глеб сжал зажигалку в кулаке так, что острые грани впились в ладонь, заземляя, возвращая в реальность.

— Что вам нужно? — голос прозвучал резко, сорвавшись.

— Нам? Ничего. — На лице человека не дрогнул ни один мускул. — Это рекомендация. Для вас. Некоторые активы, детектив, становятся токсичными, когда их слишком активно изучают. Вы понимаете терминологию?

— Я понимаю угрозы, когда их слышу, — процедил Глеб. — Передайте своему Зимину, что я…

— Это не угроза. — Голос говорившего не стал громче, но в нём появилась твёрдость закалённой стали, и фраза Глеба захлебнулась. — Это анализ рисков. Ваших. Расследование достигло своей цели: виновный, как вы верно предположили, будет найден. Дальнейшие действия неэффективны и могут привести к… побочному ущербу. Не создавайте энтропию там, где восстановлен порядок.

Глеб молчал. Словосочетание «побочный ущерб» повисло в холодном воздухе, как выдох в морозный день. Он вспомнил отчёт о нейтрализаторе. Быстрая остановка сердца у здорового человека.

Второй человек, до этого стоявший неподвижно, как горгулья, сделал шаг из тени и открыл заднюю дверь чёрного седана. Глеб даже не заметил, как машина подъехала. Она просто материализовалась у выхода из переулка, безмолвная и хищная, словно была здесь всегда.

Первый человек коротко кивнул Глебу. Не прощание. Диагноз. Затем развернулся и сел в машину. Дверь захлопнулась с тихим, дорогим щелчком. Седан плавно, без единого лишнего звука, влился в поток редких ночных машин и растворился в нём.

Глеб остался один. Под дождём, который, казалось, стал ещё холоднее. В руке он сжимал тёплую зажигалку.

Дорога до дома прошла в вязком, липком тумане. Каждый свет фар в зеркале заднего вида казался зрачком наблюдателя. Каждый прохожий, задержавший на нём взгляд, — агентом. Паранойя, его верный, измучивший его спутник, больше не шептала. Она орала ему в ухо, срывая голос.

Он вошёл в свою берлогу и провернул на двери все замки. Не включая верхний свет, пробрался на кухню. Руки сами потянулись к бутылке виски. Он налил два пальца в стакан, поднёс к губам, но пить не стал. Просто смотрел, как в янтарной жидкости искажается тусклый свет настольной лампы из комнаты. Алкоголь не поможет. Он только затуманит то немногое, что ещё оставалось ясным. Глупо тушить пожар бензином.

Глеб поставил стакан на стол и прошёл в комнату.

Стена. Его паутина. Его проклятие и единственное спасение. Фотографии, вырезки из газет, схемы, соединённые кровоточащими линиями красного маркера. Час назад это была карта расследования. Теперь он видел её иначе.

Это была карта поля боя.

Его взгляд зацепился за распечатанное фото Игоря Зимина. Спокойное, уверенное лицо человека, который знает цену всему и всем. Он подошёл ближе, коснулся пальцем бумажного лица.

«Не создавайте энтропию…»

И тут его пронзило. Мысль, простая, острая и холодная, как удар заточки под рёбра. Камера в лаборатории. Он был готов поставить свою никчёмную лицензию на то, что официальная охрана музея о ней не знала. Она не была подключена к общему пульту. У Зимина в музее была своя, параллельная, невидимая система безопасности.

Музей. Его драгоценное детище, в которое он вкладывал миллионы. Это был не просто объект меценатства. Это был его наблюдательный пункт. Его исследовательский полигон. Его идеально устроенная ловушка для таких, как Корт. Адриан думал, что он в своём замке ищет бессмертие, а на самом деле он был лабораторной крысой под стеклянным колпаком. Зимин не просто спонсор. Он — тюремщик. А музей — его красивая, позолоченная тюрьма для «опасных умов».

Глеб отшатнулся от стены, словно его ударило током. Он рухнул в старое, продавленное кресло. Пружины жалобно скрипнули. Хаос в его голове, вихрь из фактов, догадок и страхов, вдруг замер и начал кристаллизоваться в уродливую, но безупречно стройную систему. Он ясно видел своё положение. Своё место в этой дьявольской механике.

Три фронта.

Блять.

С одной стороны — полиция. Его бывшие коллеги. У них есть признание Елены. У них есть мотив, орудие убийства, закрытое дело. Они будут счастливы. Им не нужны сложности. Им не нужен Зимин, не нужен эликсир, не нужен Орден Хранителей. Они хотят поставить галочку и пойти пить пиво. Простой, понятный, официальный путь.