Лука бросил на меня быстрый взгляд.

– Якорь?

– Вещь, пропитанная первоначальной верой. Может, щепка с верфи в Кесарии, где строили лодки. Может, гвоздь из римского гарнизона. Павел был мастером не только в теологии, но и в создании реликвий. Такие вещи... они резонируют. Они могут вытащить меня из тени. Сорвать маску. Заставить проявиться. Для них это как лакмусовая бумажка для чуда.

Я откинулся на сиденье. Вот он, гений Павла. Он не стал воевать со мной на моем поле — в мире финансов, технологий и тихой дипломатии. Он перенес войну на свою территорию. В область символов, веры и крови.

– Он использует мою же силу против меня, – сказал я тихо, скорее себе, чем Луке. – Две тысячи лет я был эхом, шепотом. А он хочет превратить меня в крик.

Мы подъехали к невзрачному зданию консульства одной из африканских стран, с которой у моего фонда были давние гуманитарные связи. Дипломатическая территория. Тихое убежище в центре бури. Внутри нас ждала не роскошь, а защищенный терминал, напрямую связанный с «Логосом».

Пока Лука разворачивал систему, я стоял у окна, глядя на огни города. В храме Воронов все еще говорил. «Лogoс» мог показать мне это в прямом эфире, но я не хотел. Я и так слышал его.

– Сеть Воронова разрастается, – доложил Лука. На экране пульсировала карта. Красные точки вспыхивали по всей России, в Восточной Европе, даже в традиционных католических общинах в США. – Его проповедь уже разошлась по закрытым каналам. «Логос» фиксирует рост идеологического резонанса. Он создает армию, готовую к крестовому походу. Против тебя.

– А эти... в черном?

– «Стражи Истины». Радикальная группа, которую мы держали под наблюдением. До сегодняшнего дня они были просто маргиналами, переписывающими апокрифы. Павел дал им цель. И, похоже, артефакты. «Логос» не может идентифицировать их энергетический след. Это вне его компетенции.

Конечно. ИИ может анализировать слова, деньги, связи. Но он не может проанализировать святость. Или ее темное отражение.

План Павла был дьявольски прост. Загнать меня в угол. Заставить проявить силу, чтобы защититься. И как только я это сделаю — чудо станет явным. Мир увидит не тихого филантропа, а того, кого они ждут. Или боятся. И тогда начнется хаос, которого так жаждет Павел. Очищение огнем.

Я смотрел на пульсирующую карту. Мои проекты — «Чистый исток», «Гелиос» — были игрой вдолгую. Я строил фундамент для будущего. А Павел принес факел в сегодняшний день.

– Есть только один... консультант, который разбирается в таких вещах, – медленно произнес я, поворачиваясь к Луке. – В реликвиях, артефактах и правилах игры, которые старше любой теологии.

Лука замер. Он понял. За шестьдесят лет он научился понимать меня без слов. В его глазах промелькнуло что-то похожее на профессиональное сочувствие.

– Ты уверен? – спросил он. – Его услуги никогда не бывают бесплатными.

– Я знаю, – я горько усмехнулся. – Но сейчас у меня нет выбора. Павел повысил ставки до предела. Чтобы играть на этой доске, мне нужен партнер, который не боится заглядывать в ад.

Я посмотрел на часы. В Нью-Йорке был еще день. Время обеда.

– Готовь встречу, Лука, – сказал я. – Не с Вороновым. С тем, кто пьет латте без сахара. Завтра настало быстрее, чем мы думали.

Глава 11

У нас есть коды для встреч. Но темное всезнание - это не предугадывание. Как и светлое. Простое объявление, объявление в ответ.

Лука протянул планшет. Я хмыкнул, глядя на выделенную строку кроссворда "Столица Великопакистании, 10 букв по горизонтали". Мы будем там уже после открытия биржи. Значит, Лондонабад.

– Лондонабад, – подтвердил я, возвращая планшет Луке. – Готовь «Равенну». И свяжись с нашими людьми в Сити. Мне нужен доступ на верхний уровень «Осколка» через час после прибытия.

Лука кивнул, его лицо было непроницаемо, но в глазах я уловил тень сомнения.

– Шумное место. Его территория, – заметил он.

– Он любит сцену, – ответил я, поднимаясь. – И любит напоминать мне, что этот мир — не совсем тот, который я когда-то планировал. Он считает это забавным.

Пока «Равенна» несла нас над спящей Европой, я думал о правилах нашей игры. Она не была похожа на шахматы, где фигуры видны, а ходы подчиняются логике. Это был джаз. Импровизация на заданную тему. Он отвечал на мой технологический прорыв в «Чистом истоке» не контрударом, а приглашением на свою сцену. Он не блокировал мои ходы, он менял саму музыку.

Сделка с ним всегда была риском. Дьявол не берет плату, он меняет ее на долю в предприятии. И сейчас моим предприятием было выживание человечества в ближайшие десять лет. Дать ему долю в этом — все равно что пустить козла в огород, который ты пытаешься спасти от саранчи. Но саранча в лице Павла уже была внутри. И чтобы понять, как травить именно ее, мне нужен был совет старого, очень старого энтомолога.

Лондонабад встретил нас не холодом, а влажной серой взвесью, в которой смешались туман, смог и запах карри из сотен уличных кафе. «Осколок» (The Shard) пронзал это марево, как игла, забытая богом-хирургом. Внизу, в каньонах улиц, викторианская кирпичная кладка соседствовала с голографической рекламой на хинди и урду. Это был плавильный котел, который перегрелся и начал выкипать.

Нас ждали. Никаких вопросов, только молчаливый лифт, несущийся со скоростью мысли на семьдесят второй этаж. Бар был почти пуст. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на Сити. Финансовое сердце мира билось внизу ровным, хищным ритмом цифровых табло.

Он сидел в кресле спиной к залу, лицом к городу. На этот раз перед ним был не латте, а стакан с янтарной жидкостью. Он не обернулся, когда я подошел.

– Нравится мой город? – спросил он, обводя панораму жестом. – Я просто позволил ему расти, как саду. Без всякой прополки. Чистый хаос, чистая энергия. Чистая прибыль.

Его слова были точным, выверенным уколом, нацеленным прямо на наш разговор с Павлом.

– Красиво, – признал я, садясь в кресло напротив. – Но пахнет отчаянием. Твоя любимая приправа.

Он усмехнулся, наконец повернув голову. Его глаза были древними, как сама сделка.

– Ты пришел не ради критики моего градостроительного плана. Я видел твои... фокусы с термоядерным синтезом и опреснением. Очень мило. Почти как превращение камней в хлеб, только с большим количеством посредников. Ты расстроил мои планы в трех регионах. Я жду компенсации.

– Я пришел за информацией, – сказал я прямо. – Павел достал старые игрушки. Артефакты. «Логос» их не видит. Ты — видишь. Ты помнишь, как они работают.

Он сделал глоток, и в его глазах блеснул огонь. Не тот фанатичный огонь, что у Павла. Другой. Огонь оценщика, разглядывающего очень редкий и очень ценный товар.

– Помню, – протянул он. – О, еще как помню. Это были славные времена. Когда вера была не текстом в интернете, а силой, способной двигать не только горы, но и границы реальности. И ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, как обезоружить его воинов веры?

– Я хочу знать правила, – уточнил я. – Как их нейтрализовать, не устраивая светопреставления.

Он поставил стакан на стол. Звук был оглушительно громким в наступившей тишине.

– Хорошо, – сказал он. – Я дам тебе знание. Я даже помогу. Но взамен... ты окажешь мне одну услугу. Маленькую. Пустяковую.

Я молчал, ожидая.

– Есть одно место, – продолжил он, снова поворачиваясь к окну. – Одно единственное место на этой планете, куда мне заказан путь. Ты знаешь, о чем я. Твоя первая штаб-квартира. Где ты провел сорок дней после... инцидента. Пустыня.

Я почувствовал, как внутри все сжалось.

– Ты хочешь, чтобы я открыл тебе туда дорогу? Никогда.

– Нет, нет, что ты, – он рассмеялся. – Зачем мне туда идти? Там скучно. Песок и воспоминания. Нет. Я хочу, чтобы ты принес мне оттуда одну вещь. Простую вещь, которую ты оставил там за ненадобностью.

Он повернулся, и его улыбка стала острой, как бритва.

– Принеси мне камень. Тот самый, который ты отказался превратить в хлеб.