Я смотрел на эти слова, и холодное, кристально ясное понимание пронзило меня. Победа, о которой только что докладывал Лука, вдруг съежилась, потеряла свой вкус. Он не был сломлен. Он не отказался от своей веры. Он проиграл, проанализировал причины поражения и сделал выводы. Он увидел мои руки, тянущиеся из тени, и теперь знал их примерную длину. Он оценил масштаб моей сети, мои методы, мою готовность действовать. Я не победил его. Я лишь провел для него предельно наглядный и дорогостоящий урок.

Я закрыл сообщение. В этой войне не бывает финальных титров. Только антракты. И враг использовал свой, чтобы изучить меня лучше

Глава 34

Михаил Воронов вернулся в Москву другим человеком. Кризис веры в прямом эфире либо ломает, либо перековывает. Его он перековал. Огонь в его глазах не погас, но из испепеляющего пламени фанатика он превратился в теплое, живое пламя проповедника, познавшего сомнение. Он стал самой популярной и влиятельной фигурой в Русской Православной Церкви. Он говорил о милосердии, о диалоге, о том, что церковь должна не судить мир, а помогать ему нести его бремя. Он цитировал не только отцов церкви, но и «Александрийские диалоги», призывая к интеллектуальной честности. Он стал тем самым «путем сердца, который не всегда прямой».

И, разумеется, у такого человека немедленно появились могущественные враги в консервативном крыле патриархата. Они начали плести против него интриги. Но они плели свою паутину, не зная, что играют на доске, где у меня есть доступ к правилам.

– Объект «Воронов». Устранение конкурентов завершено, – однажды утром сообщил мне Лука, показывая экран.

Главный оппонент Воронова, митрополит, известный своими фундаменталистскими взглядами, был снят со всех постов после громкого коррупционного скандала. Компромат, безупречно задокументированный и «слитый» в нужные СМИ, был, разумеется, работой «Логоса».

Через два месяца престарелый и больной Патриарх «по настоятельным рекомендациям врачей» ушел на покой. Медицинские заключения о его внезапно ухудшившемся здоровье были составлены лучшими специалистами из швейцарской клиники, принадлежащей одному из моих фондов.

На последовавшем Поместном соборе альтернативы Воронову уже не было. Он был избран новым Патриархом Московским и всея Руси.

Я смотрел прямую трансляцию его интронизации из своего бруклинского убежища. Я видел, как он, облаченный в тяжелые патриаршие одежды, говорит свою первую проповедь в новом сане. Он говорил о человечности. О поиске. О милосердии.

Я совершил свой самый дерзкий и самый циничный акт вмешательства в историю. Чтобы спасти Церковь от диктатуры святости, я возвел на ее престол еретика, которого сам же и создал. Я стабилизировал один из важнейших идеологических институтов мира на десятилетия вперед.

И я никогда не чувствовал себя более одиноким.

Глава 35

Мысль о Воронове, моем невольном «еретике» на патриаршем престоле, еще долго не отпускала меня. В истории человечества было не так много случаев, когда лидер, призванный быть хранителем догмы, сам становился ее нарушителем. И один из них я помнил особенно хорошо.

Я перенесся мыслями в XIV век, в Авиньон. Тогда папский престол был не в Риме, а в этом роскошном, укрепленном городе на юге Франции. Церковь была на пике своего светского могущества, а ее глава, Папа Иоанн XXII, был одним из самых блестящих администраторов и юристов своего времени. Он был стар, упрям и невероятно умен. И у него была одна проблема. Он был еретиком.

Я тогда жил в Авиньоне под видом скромного переписчика книг и с нескрываемым интересом наблюдал за разворачивающейся драмой. Это был еще один мой эксперимент по наблюдению. Я хотел видеть, как система, созданная на основе веры, отреагирует, если ее собственный глава пойдет против одного из ключевых ее положений.

Ересь Иоанна была тонкой, почти академической, но подрывала сами основы. Он, Папа Римский, публично в своих проповедях утверждал, что души праведников после смерти не видят Бога лицом к лицу. Они пребывают в некоем ожидании и удостоятся «лицезрения Божьего» лишь после Страшного Суда.

С точки зрения моей реальной, серой правды, он был, пожалуй, ближе к истине, чем кто-либо другой. Он интуитивно нащупал эту «серую зону», это состояние «между». Но с точки зрения Церкви это было чудовищно. Ведь если святые не видят Бога, значит, молитвы к ним бессмысленны. Вся концепция небесного заступничества, на которой держался культ святых, рушилась. Это был удар под самый корень народного благочестия.

Я видел, как это известие всколыхнуло Европу. Теологи Парижского университета писали гневные опровержения. Кардиналы в куриях шептались о том, что Папа впал в безумие. Вся гигантская машина Церкви, которую я с таким трудом помогал выстраивать на протяжении веков, вдруг обнаружила, что ее собственный мозг транслирует команды, противоречащие ее природе. Это было захватывающее зрелище. Иммунная система организации атаковала собственную голову.

Я не вмешивался. Я просто переписывал свои книги и слушал. Я видел, как упрямый старик Жак Дюэз (таково было его мирское имя) отчаянно цепляется за свое интеллектуальное построение, за свою логику, против целого мира, требующего от него простой и утешительной веры в то, что их умершие близкие уже сейчас блаженствуют в раю.

Кончилось все предсказуемо. Система победила.

Я был одним из тех, кого допустили в покои умирающего Папы. Я видел, как вокруг его смертного одра собрались кардиналы, которые не давали ему умереть спокойно, пока он не отречется. И он, сломленный, измученный, на пороге смерти, наконец, сдался. Он прошептал слова отказа от своей ереси и признал, что души праведников немедленно видят лик Божий. Церковь вздохнула с облегчением. Порядок был восстановлен. Система доказала, что она сильнее своего лидера.

Воспоминание растворилось, оставив меня в тишине бруклинского убежища. Я смотрел на экран, где показывали Воронова, проводящего свою первую службу в новом сане.

Урок, который я вынес в Авиньоне, был прост: система может переварить и нейтрализовать лидера-еретика. Но это возможно лишь в том случае, если сама система, ее «священные тексты» и догматы, остаются неизменными. Иоанн XXII пытался в одиночку противостоять всей мощи традиции. А я провернул нечто иное.

Я не просто посадил Воронова на престол. Я предварительно изменил саму «традицию», подсунув ей «Фрагмент из Дамаска» и «Александрийские диалоги» через безупречный авторитет Астрид Ланг. Я дал моему «еретику» легитимную теологическую основу для его «ереси». И теперь система не знала, как на это реагировать. Она не могла атаковать своего нового Патриарха, потому что он апеллировал к текстам, которые сама она, пусть и с неохотой, была вынуждена признать подлинными.

Это была более тонкая игра. И я чувствовал холодное, трезвое удовлетворение. Я усвоил уроки своих прошлых поражений и побед. И теперь у меня были все основания полагать, что на этот раз конструкция, которую я выстроил, окажется прочнее.

Эпилог

Прошел год. Я снова сидел в том же кафе на Таймс-Сквер. Мир не изменился кардинально, но в воздухе появилось что-то новое. Нечто похожее на осторожный выдох после долгого, сдавленного крика. Хаос остался, но в нем стало чуть меньше отчаяния.

На экране моего планшета — заголовки новостей.

«Патриарх Михаил совершает «тихую революцию» в Церкви», — гласила статья в The New York Times. В ней говорилось о беспрецедентной программе межконфессионального диалога, о том, как церковь начала вкладывать средства в светские образовательные проекты, о новом курсе на «милосердие вместо осуждения». Мой «еретик» отлично справлялся.

Другая новость, из научного раздела: «Прорыв «Гелиос Индастриз»: первый коммерческий термоядерный реактор, запущенный в Мумбаи, обеспечил энергией три миллиона домохозяйств». Рядом — статья о том, как технология опреснения «Посейдона» остановила надвигающийся водный кризис в Северной Африке. Мои долгосрочные инвестиции, мой «Чистый исток», наконец, давали плоды.