Я сделал еще один шаг. Толпа начала замолкать, видя, что их пророк бессилен.

– Ты не Иезекииль, Джулиан, – сказал я тихо, но меня слышал каждый. – Ты просто хороший актер, который слишком долго читал плохой сценарий. Но я пришел не за тобой. Я пришел за твоей аудиторией.

Я обвел взглядом тысячи растерянных лиц.

– Он обещал вам очищение? Он дал вам только ненависть. Он призывал разрушать машины? Но единственное, что он разрушил — это ваши последние надежды. Вы хотели простых ответов, а он дал вам только простые цели для злости. И теперь он оставит вас одних посреди этих ржавых руин. Потому что он — фальшивка.

Я повернулся к Маркусу.

– Время, – сказал я. И Маркус достал планшет.

На огромной стене цеха, вспыхнуло изображение. Контракт Джулиана Прайса. Суммы. Требования. Переписка с подставным продюсерским центром. А затем — видео с прослушивания. Тот самый Джулиан, только без бороды и горящих глаз, старательно читает по бумажке текст, который позже станет его первой «проповедью».

Толпа замерла. А затем тишина взорвалась. Но это был уже не рев веры. Это был рев обманутых, униженных, яростных людей. И эта ярость была направлена уже не на меня. А на того, кто стоял на сцене.

Джулиан смотрел на экран, и его лицо превратилось в маску ужаса. Он был голым. Без роли, без веры, без чуда.

Я развернулся и пошел к выходу. Моя работа здесь была сделана.

– А он? – спросил Маркус, догнав меня.

Я оглянулся. Толпа уже подбиралась к сцене. Они не собирались его убивать. Они собирались сделать нечто худшее. Растоптать его веру. Вывернуть его душу наизнанку.

– Он больше не наша проблема, – ответил я. – Он теперь их. Время гасить чужой костер. Даже если для этого пришлось использовать чужой обман.

Глава 20

Я не беспокоился о том, что это вылезет на YouTube ещё до нашего вылета. Моя сегодняшняя маска на мне — одноразовая. Ролик с этим аватаром уже готов для новостных каналов. Дипфейк-менеджер объясняет, что Джулиан нарушил контракт. Рядом дипфейк-адвокат говорит о суде и неустойке. Мир получит простую, скучную, юридическую историю о мошеннике-актере, и через два дня забудет о нем. Цинизм — лучшее снотворное для веры.

Мы летели над ночной Америкой, оставляя позади зарево пожара в Гэри. Я смотрел не вниз, а на отражение в стекле иллюминатора. Уставшее лицо незнакомого человека. Сегодня я был им. Завтра буду кем-то другим. Вечная смена масок, за которыми уже почти не осталось лица.

– Видео в эфире, – доложил Лука со своего места. – Все ключевые сети приняли наш нарратив. История Иезекииля 2.0 официально закончена. Он стал сноской в истории интернета.

Я кивнул. Тактическая победа. Еще один потушенный пожар. Но вкус пепла во рту никуда не делся. Я уничтожил веру пяти тысяч отчаявшихся людей, пусть и уродливую, и заменил ее ничем. Пустотой. Это была не моя работа. Это была работа моего вечного оппонента. Иногда мне кажется, что наши должностные инструкции давно перепутались.

– Что Павел? – спросил я. Это был единственный важный вопрос. Джулиан был лишь симптомом.

– Он молчит, – ответил Лука, выводя на экран данные «Логоса». – Никакой прямой реакции. Но его сеть... она изменила тактику. Они не защищают Джулиана. Они используют его.

На экране замелькали заголовки из блогов, цитаты из проповедей, посты в закрытых группах. Отец Михаил Воронов в Москве уже вещал с амвона.

– Смотрите, братья и сестры! Смотрите, как действует тень! – «Логос» вывел текст его последней проповеди. – Он не пришел с увещеванием. Он не послал пастыря. Он послал юристов и медиа-менеджеров! Он сокрушил заблудшего не словом истины, а силой контракта! Его царство — не от мира сего, но от мира сего его методы! Он предлагает вам не спасение, а неустойку! Вот истинное лицо того, кто боится своего трона!

Павел был гением. Он не стал защищать свою сгоревшую фигуру. Он превратил ее в мученика моих методов. Он взял мой цинизм и выставил его как главное доказательство моей неправоты. Он не спорил с фактами. Он бил по репутации.

– Он перехватил повестку, – констатировал я. – Теперь я не спаситель, который борется с фанатизмом, а холодный манипулятор, который боится любой искренней веры.

– Хуже, – сказал Лука и выделил на карте мира одну точку. Красную, пульсирующую. – «Логос» зафиксировал новый приоритетный актив. Он только что покинул Ватикан. Рейс на Москву.

На экране появилось досье. Фотография пожилого, очень спокойного человека в простом костюме. Ничего примечательного.

Имя: Дамиан.

Статус: Неизвестен. В базах данных Ватикана не числится. «Лogoс» идентифицировал его по видеоархивам 1950-х годов. Он был рядом с Павлом, когда мы впервые его заметили. Он не постарел ни на день.

Анализ «Логоса»: Вероятность 99.8% — один из первых. Не из тех, кто был со мной в Галилее. Один из тех, кого Павел обратил лично, сразу после Дамаска.

Я всмотрелся в спокойное лицо Дамиана. В нем не было огня Павла или Воронова. В нем было нечто иное. Спокойствие строителя. Уверенность архитектора, который знает, как должен выглядеть чертеж и где закладывать фундамент.

– Павел понял, что вирусные идеи — это хорошо, но этого мало, – сказал я, отворачиваясь от экрана. – Идеям нужен дом. Церковь. Организация. Он устал быть просто пророком. Он решил стать папой римским своего собственного раскола. И он посылает в Москву своего главного кардинала. Своего архитектора.

Война переходила в новую фазу. Фазу строительства. И если они построят свою церковь раньше, чем я успею провести человечество через эти десять лет, мой тихий, незаметный труд потеряет всякий смысл.

Маркус и его «скептики» дремали в своих креслах. Их работа была сделана. Они были оружием против огня. Но против строителей нужно другое оружие.

– Лука, – сказал я, чувствуя, как внутри снова собирается холодная решимость. – Разверни «Равенну». В Нью-Йорк мы не возвращаемся.

Лука уже менял полетный план. Он знал, что я скажу.

– Мы летим в Москву. Пора познакомиться с архитектором.

Глава 21

Эта мысль — «архитектор» — зацепилась за что-то древнее в моей памяти. Прежде чем появился архитектор Павла, был мой строитель. И его тоже звали скалой.

Гул «Равенны» растворился, сменившись шумом пыльных улочек Иерусалима. Прошло несколько месяцев после моего «спектакля» на Голгофе. Я не сидел сорок дней в пустыне, как потом придумали романисты. Я провел их в Иерусалиме, в доме Никодима, меняя обличья, как актер за кулисами. Я был сирийским торговцем, греческим вольноотпущенником, молчаливым слугой. Я наблюдал.

Мои ученики были в ужасе. Они прятались в верхней комнате, спорили, плакали и ждали, сами не зная чего. Они были рыбаками, мытарями, простыми людьми, ведомыми. Теперь, когда пастыря не стало, стадо было готово разбежаться.

И я смотрел на Симона, которого я назвал Петром. Скалой. В те дни он был больше похож на груду щебня. Импульсивный, раздираемый чувством вины за свое троекратное отречение, он пытался командовать, но получалось плохо. Он был сердцем, но не головой. Его вера была горячей, как лава, но без русла она грозила просто сжечь все вокруг и остыть бесполезной массой. Павел, со своей холодной логикой, построил бы из них легион за неделю. Но у Петра был другой материал. И другие задачи.

Я не мог явиться ему и сказать: «Симон, вот бизнес-план на ближайшие сто лет». Это бы сломало его. Это бы уничтожило всю идею. Моя великая ложь требовала моего отсутствия. Но мой проект требовал его успеха.

И я начал строить. Неявно. Моим первым аватаром был дальний родственник Иосифа Аримафейского, богатый торговец тканями из Тира. Он «случайно» услышал о бедствующей общине последователей «того самого пророка» и, «тронутый их горем», предложил им помощь. Я не дал им денег. Я купил им дом в тихом квартале, с крепкими стенами и двумя выходами. Я дал им не милостыню, а штаб. Я дал им безопасность и место, где можно было вместе преломить хлеб. Петр тогда сказал: «Это чудо! Господь послал нам благодетеля!»