Маме хорошо, она ушла на работу — и сидит там до вечера. Потом приходит — начинает орать. А когда она орёт — Ксюха тоже сразу орать начинает.

Мне кажется, это никогда не закончится.

Я так больше не могу.

25 сентября 2008

Я написала Д., спросила: «Помнишь день, когда ты прошлой осенью пришла в универ в синяках?» Она ответила: «Помню». Я спросила: «А помнишь человека, на которого ты накричала, когда выходила?»

Она ответила: «Ни на кого я не кричала».

Я сказала: «Это очень важно. Мне надо его найти»

Она долго что-то печатала. Я уже думала, что сейчас напишет имя, адрес и всё остальное. Но она ответила только: «Тебе показалось».

Вот и всё.

Я, наверное, могла бы прийти к ней с этим дневником, показать первые страницы, объяснить, почему мне так важно его найти. Но… Я боюсь.

А вдруг мне правда показалось?

Вдруг ничего этого не было?

Вдруг я написала это… просто так?

Не знаю, как объяснить. Я же не помню. Я вижу только записи, сделанные моим почерком, но не помню, как и зачем я всё это писала. Может, это вообще не дневник? Может, я книгу написать хотела? Может, Д. решит, что я сошла с ума?

Может, я правда сошла с ума?!

19 декабря 2008

Почему она всё время орёт? Разве дети всегда так себя ведут?

По всем медицинским показателям она совершенно здорова. Нормально развивается, нормально на всё реагирует, нормально себя ведёт в поликлинике и во дворе. Посмотреть со стороны — идеальный ребёнок. Но как только я пытаюсь найти хоть пару минут на себя, чтобы просто сесть и отдохнуть — она сразу начинает орать.

Чего она от меня хочет? Чтобы я постоянно рядом с ней была?

А меня кто-нибудь спросит, чего я хочу? Уж ребёнка-то я точно не хотела! Мне хотелось учиться, а я сижу дома с этой мелкой козявкой, которая только и умеет, что выводить меня из себя.

Мне до сих пор кажется, что это какая-то дурацкая шутка! Или реалити-шоу. Типа: «А давайте подсунем случайной девице ребёнка, убедим, что это её, и посмотрим, что будет дальше».

Только вот я знаю, что это мой ребёнок. Я помню беременность. Помню, как рожала. Помню, что была счастлива, несмотря на то, что мать вечно орала и истерила. А она кричала, что я сама виновата, дурная малолетка, и что она меня предупреждала, и что мы все умрём с голоду.

Почему-то меня это совсем не пугало. Как будто я знала, что это ерунда и всё закончится хорошо.

А потом у меня в голове что-то поломалось, и я не понимаю, что. Словно я вдруг проснулась. Но нормальные люди просыпаются из кошмара в реальность, а я из дурацкого, но приятного сна проснулась в кошмар.

Господи, она опять орёт! Да сколько можно?!

2 февраля 2009

Я постоянно хочу спать.

Даже не спать, а… выключиться из мира. Чтобы меня больше не было. И пусть дальше всё идёт как идёт.

От меня всё равно одни проблемы.

Я устала.

Я так больше не могу.

20 февраля 2009

Мать нашла вторую работу, и теперь я виновата ещё и в том, что она стала больше уставать.

Как будто я её об этом просила!

Ну да, денег не хватало… Но лучше бы я пошла работать, а она сидела с Ксюхой.

Хотя кто меня возьмёт, дурынду без образования? И куда?

Не знаю.

Я уже, кажется, куда угодно готова идти, лишь бы подальше от дома.

Но в итоге я здесь заперта, как в долбаной тюрьме, а ночами эта мелкая опять орёт, а мать орёт на меня, чтобы я её заткнула и дала поспать.

И как я должна её заткнуть? Задушить?

Она же не телевизор, у неё звук одной кнопкой не выключается.

19 марта 2009

Я больше не могу.

Я больше не могу.

Я больше не могу.

2 июня 2009

Я её ненавижу.

Должна любить, но ненавижу.

Просыпаюсь среди ночи от очередного вопля и думаю, что больше не выдержу. Что я сейчас возьму подушку, положу сверху, надавлю… и она наконец-то заткнётся.

Пожалуйста, пусть она хоть ненадолго заткнётся.

8 июня 2009

Мне кажется, я схожу с ума.

Или давным-давно сошла.

Или я умерла, и это мой личный ад.

Пусть это закончится. Пожалуйста, пусть всё закончится.

23 июня 2009

Я так больше не могу…

Продолжение беседы вышло тяжёлым, не смешным, но неожиданно спокойным.

К удивлению Тимура, Ольга Степановна при виде волка не стала орать, креститься или пытаться забить его табуреткой.

Нет, она, конечно, вздрогнула, обнаружив здоровенного хищника на собственной кухне, но исключительно от неожиданности, и немедленно потребовала превратиться обратно, пока еда не провоняла псиной, а кое-чей хаотично виляющий хвост не смахнул со стола чашки.

А ещё она готова была слушать.

За годы их знакомства Тимур привык, что Ксюшина бабушка предпочитает говорить, причём довольно категорично. Она всегда точно знала, как надо поступать, и категорически отвергала чужое мнение, если оно противоречило её собственному. Поэтому Ольга Степановна, которая спрашивает и уточняет, выглядела непривычно. Сильнее всех удивилась, пожалуй, её внучка — и ошарашенно промолчала почти весь разговор. И только Людвигу всё было нипочём.

Он действительно рассказал ей правду.

Почти всю.

В общих чертах.

Про двенадцать трупов в этом рассказе ничего не было, Людвиг вообще очень умело лавировал в потоках информации: ни слова про стройку, подвалы, Диану. Пара фраз про детство в Германии, про то, что жил не с отцом, а с бабушкой, и съехал в отдельную квартиру, как только смог за неё платить. Немножко про дружбу с Тимуром, про случайное знакомство с Ксюшей, про обнаруженный на пороге дневник, который они читали вслух, офигевая от открывшейся информации…

Ольга Степановна выслушала, покивала, устало потёрла глаза, а потом предложила Ксюше прочитать последние записи в дневнике. Даже из кухни ради этого вышла, проявив невиданную чуткость.

А может, чуткость была вовсе ни при чём, и ей просто хотелось побыть одной. Или тяжело было снова окунаться в события прошлого.

Впрочем, все они завязли в этих событиях, как глупые туристы в болоте. Причём Ксюша постоянно порывалась сделать вид, что никакого болота нет и всё в порядке, а сам Тимур устал настолько, что хотел просто сесть на ближайшую кочку — а там всё пусть идёт как идёт, можно даже ко дну.

И только Людвиг уверенно пёр вперёд по почти незаметной, одному ему видимой тропе. Под конец пути Тимуру начало казаться, что никакой тропы вовсе нет, просто местный водяной сговорился с лешим и теперь они сообща пытаются вытурить из своих владений гиперактивного оборотня, и если для этого нужна дорога — значит, будет ему дорога, указатели и банка варенья в придачу.

Варенье, кстати, на столе действительно стояло — клубничное, домашнее, с аккуратными крупными ягодами, плавающими в густом сиропе. Ксюша вертела в руках банку всё время, пока Тимур дочитывал дневник.

Сначала он, как и в прошлый раз, делал это вслух, потом понял, что больше не может, и попытался отложить тетрадь, но Людвиг сказал «Надо». Ксюша ничего не сказала, даже не посмотрела в его сторону, но почему-то сразу стало ясно: действительно надо. Кто-то же должен.

И Тимур дочитал до конца — совершенно без интонаций, как автоматическая программа по переводу текста в звук. Воспроизводил слова, даже не пытаясь вникнуть в их смысл, потому что знал: стоит увидеть за буквами реальную историю и живого человека — и голос сразу же сорвётся. В горле и так клокотало, но в этот раз не от кашля.