— Представь, что ты сделал что-то плохое, а твой друг взял вину на себя, — выпалил он, не давая себе сбежать от разговора.

— И что именно плохое ты сделал? — немедленно уточнил Фёдор.

— Я не… Ничего. Это же просто теоретически.

— Ладно, а насколько плохую вещь ты теоретически сделал?

— Не сделал, — зачем-то упрямо буркнул Тимур.

— Окей, ты не сделал ничего плохого, но всё же, теоретически…

— Фёдор!

— Извини, но у тебя был такой серьёзный вид, что пришлось срочно разрядить обстановку.

— Разрядил, блин… — Изливать душу, пусть даже иносказательно, немедленно расхотелось. Но слова (те самые, потерявшиеся, а потом внезапно нашедшиеся) метались внутри и жаждали прорваться наружу.

Говорить было больно, но молчать — ещё больнее.

«А пойти всё равно больше не к кому», - обречённо подумал Тимур.

— Ну прости, виноват, — примирительно вскинул руки Фёдор. — Ладно, излагай как умеешь, я слушаю. Или пива глотни, вдруг поможет. Хорошее, кстати, пиво, крафтовое. У нас тут за углом магазинчик недавно открыли.

— Федь, это правда важно. Давай я сначала расскажу, а потом уже пиво.

— Ладно, не хочешь пить — вот тебе замена. — Фёдор вытащил из кулера пустой пластиковый стаканчик и поставил перед Тимуром. — Терзай его и прекрати мучить несчастного медведя.

Кусок мармелада, раздавленный пальцами, на медведя уже совсем не походил. Руки теперь все были липкие и пахли химическим ароматизатором. Яблочным.

И кровью.

Казалось, они теперь всю жизнь будут пахнуть кровью.

— Извини, — Тимур дотянулся до салфетки и тщательно стёр ей остатки медвежонка. — Так вот, представь… просто теоретически представь, что… Жили-были два друга. Условные такие Биба и Боба. И один из них крупно накосячил, а второй взял вину на себя, и его посадили в тюрьму.

— А первый — совсем идиот? Или трус? Он за друга вступиться не захотел?

— Он не знал. Идиот, да, идиот и трус, но он правда не знал, что виноват. Так привык верить другу, что когда тот сказал: «Это всё я сделал!», он сразу же ему поверил. И жил дальше с мыслью, что друг-то у него, оказывается, тот ещё козёл, и надо было раньше догадаться, что не стоит с ним связываться. А однажды друг сбежал из тюрьмы, и правда всплыла. И…

— И? — Фёдор уже не шутил, смотрел чуть сощурившись, как на эскиз будущей татуировки. Словно прикидывал масштаб работы.

— И вот этот человек… он вдруг осознал, что именно он — настоящий козёл. И теперь он не знает, что делать. И ему плохо. Вот и всё.

— А обязательно что-то делать? Нельзя просто забить?

— Не получится. Если ничего не делать, то рано или поздно друга найдут и посадят обратно в тюрьму, и это уже совсем никуда не годится. Он же не виноват! А если честно во всём признаться, то друга, конечно, не тронут, но посадят второго. Первого. Ну… того, который накосячил на самом деле.

— А наш условный Биба в тюрьму, конечно, не хочет.

— Не хочет. Хоть и заслужил. Он же трус и идиот, помнишь? И ещё друг… который Боба, тоже не хочет, чтобы Биба сел в тюрьму. И говорит, что… типа, тогда получится, что он зря сдавался и брал всё на себя. Какой в этом смысл, если в итоге наказание достанется обоим?

— Да, так себе ситуация. А от меня-то тебе что нужно?

— Совет.

— Исходных данных маловато. — Фёдор покрутил в руках свою банку, словно надеялся вычитать недостающую информацию на пивной этикетке. — Но если думать отстранённо, то я бы предложил твоему другу…

— Не моему. Абстрактному другу.

— Не твоему абстрактному другу я бы предложил сбежать куда-то, где его не найдут. Если такое место существует, конечно. А Биба наш пусть дальше живёт как жил, всё равно вряд ли какая-то тюрьма сделает ему больнее, чем собственная совесть.

Тимур вздохнул. Где-то в глубине души он надеялся на обратное: что расскажет всем правду — и его наконец-то отпустит. Тайна, живущая внутри, жгла, скреблась и просилась наружу. Ненадолго помогали дружеские беседы и физическая активность, но после передышки становилось только хуже, и не верилось, что со временем будет легче.

Да и не надо. Не заслужил.

— Я не выдержу, Федь. Ещё немножко потерплю, конечно. До свадьбы, чтобы никому праздник не испортить. А потом, если больше ничего не придумаю, пойду сдаваться. Лучше так, чем в окно или с какого-нибудь моста.

— Дурак, что ли?

— А что мне ещё остаётся? Если я не признаюсь, никто его невиновность не докажет!

— Ладно, давай так: допустим, посадят тебя в тюрьму. Ну, или каким-то другим образом накажут. Я не знаю, как у вас там наказывают: подвесят над кипящим вулканом, заставят смотреть все сезоны «Сверхъестественного», клеймо позорное выжгут. Но кому в результате станет лучше?

— Мне! — убеждённо выкрикнул Тимур.

— Почему?

— Потому что я преступник и должен быть наказан.

— Сомневаюсь.

— Ты просто не знаешь, что я сделал.

— Не знаю, и не уверен, что хочу знать. Но сейчас — живой и свободный — ты всё же какую-никакую пользу людям приносишь, детей учишь. Они тебя любят. Хочешь, чтобы они разочаровались в тебе и во всём, чему ты их учил?

— Ну… нет… Но они же ничего не узнают. Подумают, что я просто уволился.

— Вот-вот, уволился, бросил их на произвол судьбы.

— Ты утрируешь.

— Нет, пытаюсь воззвать к твоему чувству социальной ответственности.

— То есть давишь на жалость.

— Да! — Фёдор отхлебнул пива. — Кто-то же должен. Когда ты начинаешь думать о других, то перестаёшь загоняться. Так что подумай о детях. Про Ксюху твою разноцветную, например, подумай — к кому она за советом пойдёт, если тебя не будет?

— К Людвигу. Ничего, как-нибудь без меня разберутся.

Фёдор, услышав имя, не выдал удивление ни единым жестом. Даже глазом не моргнул.

Про Людвига он, конечно, знал — но ровно то, что Тимур счёл возможным рассказать. Правда, рассказывал он обычно на эмоциях, так что мог и ляпнуть что-то лишнее ненароком, но Фёдор, как водится, старательно пропускал мимо ушей все нестыковки и отклонения от официальной версии.

Не то чтобы она так уж сильно отличалась от реальности. В ней тоже фигурировал Людвиг Майер, сын отцовского компаньона, который помогал Тимуру с математикой, физикой и прочими точными науками, да и вообще был кем-то средним между старшим братом, лучшим другом и примером для подражания. Почти как сын маминой подруги, только папиного друга.

Потом случилась трагедия на стройке — и пример для подражания исчез в неизвестном направлении. Полиция так и не определилась, считать его главным подозреваемым или важным свидетелем, которого аккуратно устранили. Ситуацию покрутили в разные стороны, сравнили версии, опросили очевидцев, призвали на помощь экспертов — да и списали всё на несчастный случай при работе с пиротехникой. Мол, солнечный лучик неудачно преломился через какую-то стекляшку и ещё более неудачно подпалил фитиль одного из фейерверков, а дальше началась неконтролируемая цепная реакция.

Версия выглядела откровенно бредовой, но эксперты, настаивавшие на ней, клялись и божились, что именно так всё и было. Ещё бы, после общения с лучшими менталистами города!

Тимур, конечно, не мог рассказать Фёдору, что произошло на самом деле, поэтому ограничился тем, что вслух костерил пропавшего Людвига и желал ему всяческих кар.

В общем-то, легко было догадаться, кто скрывался под именем условного Бобы, возникшего из небытия.

— Вот-вот, и про Людвига тоже подумай, — серьёзно кивнул Фёдор. — Сам же сказал, что он бы не хотел…

— Всё, хватит, я понял, — перебил его Тимур. — А то сейчас мы дойдём до того, что и ты бы не хотел…

— Дойдём, конечно. Знаешь, если у меня будет выбор между тобой и человеком, о котором я только слышал, причём в основном плохое… Ну как думаешь, кого я выберу? Так что мне бы, конечно, не хотелось видеть тебя за решёткой, хоть за железной, хоть за магической.

Тимур сначала даже не сообразил, что его в этой фразе зацепило. Не обрадовало, не огорчило, не смутило, а просто странным образом царапнуло слух своей чуждостью.