Но, скажу я вам, если б я задыхался от каждого предложения не только польского, но даже и еврейского плута, я бы уже умер тысячу раз и еще сто раз после. Поэтому я перевел дух и начал торговаться. О, как я торговался! Я торговался по всем правилам, я кричал, что это же кости, что это же тьфу, чепуха, ничто, что никто ему ничего не даст за них, ну

право же, кому они нужны, эти дурацкие вонючие кости, кому, кроме глупого жида?!

О, как азартно я кричал на гайдука из варты пана Потоцкого, как умолял его сбавить цену, как доказывал, что у меня нет ничего кроме каких-то двенадцати грошей! Ну, может, тринадцати. Ей-богу, он испугался, этот гайдук графа Потоцкого, у него аж лицо сперва покраснело, а потом побелело, а потом аж позеленело. Вот тут-то, когда стало лицо гайдука цвета жухлой травы, мы и сошлись на пятнадцати грошах. Тут-то я ему и отсчитал пятнадцать медных монет, а он мне вытряхнул из мешка черные кости, еще несколько дней тому назад бывшие остовом казачьего полковника. И ускакал прочь, то и дело оглядываясь на чокнутого жида, стоящего над странной и страшной покупкой.

Зачем я выкупил эти обгорелые кости? Для чего мне вдруг понадобились они? Ах, если бы я мог ответить на этот вопрос! Наверное, тогда бы называли меня не Янкель-Везунчик, а уважаемый господин и наставник рабби Яаков бен-Шломо, Светоч поколения. Но я не Светоч поколения, я всего лишь Янкель, фактор и шинкарь, которого Всевышний для чего-то хранил очень долго. Очень. Иной раз казалось мне, что махнул Он на меня рукою Своею, мышцею крепкой, разжал пальцы и предоставил меня самому себе. И что лечу я, словно камень, в какую-то бездонную пропасть.

А потом вдруг подхватит Он меня, и вновь я уже и не падаю, а поднимаюсь. Ибо Он удерживает меня.

Но для чего?

И подумалось мне вдруг: кто знает, может быть, и для того тоже, чтобы похоронил я кости этого странного и страшного человека, варвара и дикаря, который зачем-то попался на моем пути, зачем-то связал мою жизнь со своею, или свою – с моею, зачем-то ужасной, мучительной смертью погрузил меня в невообразимую тоску – от которой не избавиться мне уже до самого конца жизни.

И еще вспомнил я вдруг удивительную сказку, слышанную некогда от рабби нашего Шимона из Тростянца, что, мол, иным грешникам, вот такой огненной мукой предсмертной искупившим самые страшные свои грехи, – что дадут им вместо Рая вечное видение. Будут души их спать непробудно. И будут они видеть бесконечный сон, что не умерли они, а живут прежней жизнью. И подумал я: но как же? неужто душа его и на том свете будет находить счастье и успокоение в войне и разбое?..

А ежели нет – то в чем? Ведь не в Райском же Саду, но, может, и не в адском пламени…

И, подумав так, похоронил я те жалкие черные кости, а после помолился Господу нашему над тем могильным холмиком, положил на него три простых круглых камешка – за пана Андрия, пана Остапа и пана Тараса. Постоял, помолчал да и ушел прочь, понимая, что на той Земле, Эрец-Кнаан Мизрохи, Восточной Ханаанской Земле, нет мне более ни места, ни судьбы…»

Так, такими словами закончил бы Яаков бен-Шломо, Янкл, Янкель свой рассказ, записанный каким-то регенсбургским купцом для рабби Меира бен Баруха из Фустата. Словно еврейский комментарий к тексту повести «Тарас Бульба» великого русского писателя Н. В. Гоголя получился бы, возможно, у этого персонажа, если бы все они жили на самом деле, в XVII веке: и Янкель, и р. Меир – и, конечно же, Тарас и его сыновья.

Да они и живут где-то, не в нашей Вселенной. Живут, существуют. Так же мчится на своем могучем коне бесшабашно-жестокий, безумный, отважный и хитрый Тарас, и так же пробирается в осажденный город влюбленный Андрий, и так же идет на муку послушный Остап. Так же, один за другим принимают смерть ляхи, жиды, козаки. Так же белеют по зеленым полям бесчисленные кости, так же чернеют по обезлюдевшим городам сожженные дома…

И всё так же глядит, глядит, глядит на них и на бессмысленнокровавые дела рук их еврей-шинкарь, еврей-фактор Яаков бен-Шломо, Янкл, Янкель, глядит в безмерном, непреходящем удивлении, изумлении даже, не понимая – что это? зачем? для чего?

Для кого всё это?..

АЛЬФА И ОМЕГА, ОМЕГА И АЛЬФА

В 1978 году, во время съемок «Места встречи изменить нельзя», Владимиру Семеновичу Высоцкому было сорок лет. А когда фильм вышел – в ноябре 1979 года, – соответственно, сорок один. Именно так, сорокалетним, и выглядит его герой – сыщик Глеб Жеглов. Даже чуть старше.

Этот факт – главная причина расхождения в восприятии фильма «Место встречи изменить нельзя» и романа «Эра милосердия», бывшего его основой. Потому что в романе о Жеглове говорится следующее:

«…Жеглов комсомолец? – удивился я.

– Конечно! Правда, ему уже двадцать шестой год… Скоро будем его рекомендовать кандидатом партии…»^[198]

Интересно, что в случае с главным героем (а в книге, к тому же, рассказчиком) – Владимиром Шараповым – такого не произошло: Владимиру Конкину, когда он сыграл двадцатидвухлетнего Шарапова, было немногим больше, чем его герою, – двадцать восемь лет. Но эта явно заметная разница в возрасте персонажей, внезапно появившаяся в фильме, существенно изменила подоплеку отношений Шарапова и Жеглова, вернее, читательское восприятие этой подоплеки.

Причем самым неожиданным и очень важным образом.

А в первую очередь, изменилась кинематографическая биография Глеба Жеглова – по сравнению с биографией романной. Причем, что интересно, биография, не рассказанная авторами, а угадывающаяся за героем (или героями). Ярчайшая личность Владимира Высоцкого совершенно поглотила личность придуманного писателями (и режиссером, кстати) персонажа. Высоцкий никогда не был «просто актером», всегда он оставался, в первую очередь, именно Высоцким, то есть уникальным явлением русской (советской) культуры. Потому и фильм – а опосредованно и роман – стали не просто фильмом и романом, не просто детективом из жизни послевоенной милиции, а романом-мифом, романом-загадкой. Не потому что роман оценивается теперь одновременно с фильмом и отдельно оцениваться уже не может. Дело в другом. Фильм проявил те черты книги, о которых, возможно, читатели не догадывались – в относительно краткий, но все же достаточно значительный временной промежуток между первой публикацией (1975) и экранизацией (1979).

Но прежде вспомним, о чем рассказывает роман Аркадия и Георгия Вайнеров «Эра милосердия». И, кстати, «Место встречи изменить нельзя» – название не только фильма, но и первоначального, журнального варианта романа. Именно под названием «Место встречи изменить нельзя» роман Вайнеров о соперничестве двух МУРовских оперов, Глеба Жеглова и Владимира Шарапова, впервые увидел свет на страницах журнала «Смена» в 1975 году^[199].

Пестрая лента и черная кошка

Фронтовой разведчик, молодой лейтенант, вернувшись после войны в Москву, получает от райкома комсомола направление на службу в уголовный розыск – знаменитый МУР, на Петровку, 38. Здесь он попадает под начало более опытного сотрудника и начинает свою карьеру с участия в расследовании убийства молодой женщины и одновременно – противостоянии банде грабителей, терроризирующих послевоенную столицу. По ходу сюжета перед нами проходят картины жизни послевоенной Москвы – в том числе жуликоватых хозяйственников, профессиональных уголовников, театральной богемы.

В конце концов, дело завершается победой оперативников, причем важную роль сыграло успешное внедрение бывшего фронтовика в уголовную среду под чужим именем…

Нет, перед вами отнюдь не краткое изложение сюжета «Эры милосердия» (а похоже, правда?). Собственно, я решил немного помистифицировать, и внимательный читатель, наверное, это понял. По тому, хотя бы, что в романе Вайнеров бывший разведчик, ставший опером МУРа, Владимир Шарапов, имеет звание старший лейтенант. А я пишу о лейтенанте.