Потерпел он в итоге конфуз изрядный. История с покупкой «мертвых душ» просочилась, собрание благородное губернского города зажужжало, словно растревоженный улей, и в жужжании этом родились нелепейшие выдумки. Сначала почтмейстер здешний высказал подозрение, что будто Чичиков – разбойный атаман, капитан Копейкин. Копейкин, будучи героем войны 1812 года, справедливо обиделся на российскую бюрократию и подался в грабители.

«Но все очень усомнились, чтобы Чичиков был капитан Копейкин, и нашли, что почтмейстер хватил уже слишком далеко. Впрочем, они, с своей стороны, тоже не ударили лицом в грязь и, наведенные остроумной догадкой почтмейстера, забрели едва ли не далее. Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно – странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон...

<…>

…Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. Полицеймейстер, который служил в кампанию двенадцатого года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок»^[107].

Ну и? Что здесь от трагического полковника, фактического вождя несостоявшейся революции, окончившего дни на виселице? Где афера с мертвыми душами, а где – каре на Сенатской и Черниговский полк? Ясное дело, ничего общего.

Вот он, второй «господин П.» – Павел Иванович Пестель. «Русский Брут», как назвал его А.С. Пушкин. Умнейший человек. Брут… Хотя вот, к примеру, некоторые соратники по заговору сравнивали его не столько с Брутом, сколько с Наполеоном Бонапартом. Например, К.Ф. Рылеев.

«Пестель неосторожно позволил себе похвалить Наполеона, назвав его “истинно великим человеком”, и заявил, что если уж иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Конечно, политический опыт Наполеона Пестель учитывал, как учитывали этот опыт и многие другие деятели тайных обществ… Однако Рылеев… увидел в этом намек на собственную несостоятельность. Обидевшись, он сразу же заподозрил собеседника в личной корысти. Пестелю пришлось оправдываться, объясняя, что сам он становиться Наполеоном не собирается и рассуждает чисто “теоретически”. “Если кто и воспользовался нашим переворотом, то ему должно быть вторым Наполеоном, в таком случае мы не останемся в проигрыше!” – так, по показанию Рылеева, Пестель пояснял свои слова.

Рылеев не поверил пояснениям Пестеля и на следствии показывал, что сразу “понял, куда все это клонится”. Видимо, поэт был первым, кто уподобил Пестеля Наполеону, узурпатору, “похитившему” власть после победы революции во Франции. Слово было произнесено. О беседе с Пестелем Рылеев рассказал членам северной Думы. И в результате все “члены Думы стали подозревать Пестеля в честолюбивых замыслах”.

Не желавшие терять своей власти и значения в тайном обществе северные лидеры вслед за Рылеевым заговорили о Пестеле как о честолюбце, мечтавшем воспользоваться плодами произведенной в столице революции»^[108].

Надо же… И этого принимали за Наполеона. Герой войны 1812 года… Разбойником тоже считали, словно героя той же войны капитана Копейкина, только представители противоположного лагеря. Николай I в мемуарах написал: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг».

Разбойник, одно слово. Пугачев Емелька. Или, все-таки, капитан Копейкин?

Ладно! Совпадение.

Словом, командир Вятского пехотного полка, душа заговора, кипучий и энергичный. Был арестован накануне восстания. Далее следствие…

«Он без тени сомнения называл все известные ему тайные организации – от возглавлявшегося им Южного общества до мифического общества Свободных Садовников…»^[109]

Ну что ты будешь делать! Мифического, то есть не существующего в природе! К такому выводу пришла следственная комиссия. Выходит, «мертвые души», вот незадача…

Ладно, пусть и это будет совпадение. Бонапартизм, несуществующее тайное общество… Совпадение. Именно так решил я, именно так я думал – пока не познакомился с весьма деликатным вопросом. Уже позже, много позже. Когда на тему эту деликатную можно было писать.

Откуда дровишки? В смысле, рубли? Тысячи рублей, на которые делалась будущая революция? Что, тоже будем искать какого-нибудь Гельфанда-Парвуса^[110] и германский генштаб? Ну правда, откуда будущие декабристы брали деньги на восстание? При всем энтузиазме участников, заговор подобного масштаба требовал немалых расходов, меж тем как среди активных членов Северного и Южного обществ (среди Объединенных славян – тем более) миллионеров не было. Большинство декабристов происходили из обедневших, хотя и знаменитых семей, чьи имения давно были заложены в государственную казну. Скажу даже, что среди версий о причинах мятежа есть и такая: несостоятельные должники хотели радикальным образом разобраться с кредитором, каковым выступало государство. Конспирология бессмертна.

Так вот, о финансовых махинациях вождя Южного общества историкам известно. Другое дело, что в советские времена об этом просто не говорилось. Бескорыстные романтики, рыцари демократии – какие финансы?! Но ведь бескорыстные – это те, которые не берут денег. А давать «презренный металл» приходится и бескорыстным – например, за пропаганду, за прокламации. За водку солдатам. Оплачивать переезды «по делам Общества». И так далее.

«Бескорыстный» и «честный» – не синонимы. Пестель, будучи командиром Вятского пехотного полка, нашел несколько способов использовать полковую казну... нет, разумеется, не в целях личного обогащения, но – на нужды Делу.

«Финансовая деятельность Пестеля в полку была практически бесконтрольной. Созданный в 1811 году специальный орган – Государственный контроль – был не в состоянии проверить отчетность каждой воинской части. Командир же 18-й пехотной дивизии, имевший право финансовой ревизии в полках, по ряду причин … не был заинтересован в разоблачении полковника…

<…>

…Главными для Пестеля оказались операции внешние: они способны были принести полковому командиру наибольший доход. Операции эти были однотипными: используя свои связи, не останавливаясь перед дачей взяток, Пестель ухитрялся по два раза получать от казны средства на одни и те же расходы.

Первый известный случай такого рода относится к маю 1823 года. Тогда командиру вятцев было выдано из Киевской казенной палаты 4915 рублей – за купленные им материалы для сооружения экзерцицгауза, склада и конюшен для полковых лошадей. А несколько месяцев спустя – 6 сентября 1824 года – на те же нужды Пестель снова получил внушительную сумму: 3218 рублей 50 копеек. <…> Тысячу рублей ему пришлось отдать секретарю киевского губернатора Жандру в качестве взятки…

<…>

После окончания войны 1812 года пехотные армейские корпуса были прикреплены к определенным… комиссариатским комиссиям, и только из этих комиссий обязаны были получать амуницию и деньги. Отношения армейских соединений с этими комиссиями регулировались высочайшими указами: последний перед назначением Пестеля на должность командира полка такой указ датирован декабрем 1817 года. Согласно ему, входивший тогда в состав 22-й пехотной дивизии Вятский полк должен был получать средства из расположенной в украинском городе Балта Балтской комиссариатской комиссии.

…Два года спустя произошло крупное переформирование… войсковых частей, и Вятский полк оказался уже в составе 18-й пехотной дивизии. Закон же, как это нередко случалось в России, изменить забыли: хозяйственное довольствование полка стало производиться как из Балтской, так и из Московской комиссариатской комиссии…