71

Transl. by Thomas Shelton.

72

Roman Jakobson, Gunnar M. Pant, Morris Halle, Preliminaries to Speech Analysis: The Distinctive Features and Their Correlates, Cambridge, Mass.: The M. I. T. Press, 1953.

73

Понятие коммутации применительно к формальному анализу языка было введено Л. Ельмслевым. Согласно Ельмслеву, «коммутация» представляет собой такое изменение одного плана языкового знака, которому соответствует изменение другого его плана: иначе говоря, такое изменение формы, которое ведет к изменению значения, либо, напротив, такое изменение значения, которое вызывает изменение формы. Коммутация противополагается «субституции» — такой перемене в одном из планов знака, которое не отражается на другом его плане. Коммутация позволяет выявить признаки, релевантные с точки зрения языковой «формы», то есть чисто структурных отношений, тогда как субституция представляет собой внесистемную вариацию, относящуюся к языковой «субстанции». (Louis Hjelmslev, Prolegomena to a Theory a/Language, Baltimore: Waverly, 1953).

74

Jakobson, Fant, Halle, op. cit., стр. 2.

75

Ibid., стр. 1.

76

Якобсон проявляет удивительную изобретательность в изыскании и конструировании примеров, призванных показать тотальное присутствие фонематических корреляции в речи. Так, в работе более позднего времени приведены две длинные, сложно построенные английские фразы, все существительные в составе которых образуют между собой соотносительные пары, различающиеся начальным согласным: It shows the strange zeal of the mad sailor with neither mobility nor passion. — It showed the strange deal of the bad tailor with neither nobility nor fashion. (Roman Jakobson, Linda R. Waugh, The Sound Shape of Language, Brighton: Harvester Press, 1979, стр. 4 [глава «Sense discrimination»]).

Парадоксальным образом, однако, чем более развернутой оказывается языковая подборка, призванная продемонстрировать релевантность фонологических корреляций для речевой деятельности, чем полнее стремится она имитировать формы этой деятельности, — тем ярче выявляется ее чисто каламбурный (если не пародийный) характер.

77

Гл. «Долгие дни».

78

«Безразлично, идет ли речь о французском или скандинавском ребенке, английском или славянском, индейском или немецком, об эстонце, голландце или японце, любое заслуживающее внимания описание их речи приводит нас вновь и вновь к тому примечательному факту, что относительная последовательность во времени для определенного ряда приобретаемых звуковых навыков всегда и повсеместно остается одной и той же». (Кiпdersprache, Aphasie und allgemeine Lautgesetu. — Roman Jakobson, Selected Writings, 1, Phonological Studies, ’s-Gravenhage: Mouton, 1962, стр. 356).

79

Собрание произведений Велимира Хлебникова, под ред. Н. Степанова, т. III, Л., 1930, стр.27.

80

Roman Jakobson, E. Colin Cherry, Morris Halle, «Toward the Logical Description of Languages in Their Phonemic Aspect». — Roman Jakobson, Selected Writings, 1…, стр. 451.

81

Бенгт Янгфельдт, Якобсон-будетлянин. Сборник материалов, Stockholm: Almquist & Wiksell International, 1992.

82

Сошлюсь на классические работы, в которых значения личных местоимении представлены в виде стройной системы: Roman Jakobson «Shifters, Verbal Categories, and the Russian Verb». — Selected Writings, 2, Word and Language, The Hague & Paris: Mouton, 1971, стр. 130–147; Emile Benveniste, «La nature despronoms». — Ё. Benveniste, Problemes de linguistique generale, 1, Paris: Gallimard, 1966, стр. 251–257. Впрочем, сами эти работы можно считать производными от того подхода, получившего полное развитие в 1930-е годы, в силу которого любую грамматическую категорию оказывалось возможным представить в виде системы бинарных (или, реже, тернарных) противопоставлений. Основополагающими для этого направления явились описания категории падежа и структуры глагольной парадигмы в работах Якобсона («Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre. Gesamtbedeutungen des russischen Kasus»[1936];«Zur Stmktur des russischen Verbums»[1932].— Selecterd Writings,2…, стр. 23–71 и 3–15), а также универсальная система предложно-падежных значений, построенная Ельмслевом (Louis Hjelroslev, La categoric des cos. Etude de grammaire generate, l—2,Aarhus: Universitets-forlaget, 1935–1937).

83

Надо сказать, что, хотя я читал, слышал, да и сам приводил этот пример бессчетное число раз, мне не удалось найти его в какой-либо опубликованной работе Щербы. Зато ему посвящена целая глава в популярной книге Л. Успенского Слово о словах (М., 1957, стр. 314–318: гл. «Глокая куздра»), где рассказывается про то, как Щерба разбирал этот пример на лекции по введению в языковедение в Ленинградском университете. Подозреваю, что именно книга Успенского послужила основным источником этой лингвистической легенды — источником, быть может, апокрифическим. Но как бы там ни было, «глокая куздра» сделалась излюбленной иллюстрацией тезиса о независимости грамматического строя от конкретного предметного содержания сообщения.

84

В целом ряде культурно-исторических исследований нового времени была показана огромная роль, которая отводилась памяти в средневековом интеллектуальном и языковом самосознании. Характерен общий вывод, к которому приходит в связи с этим М. Каррузерс: «Я утверждаю, что средневековая культура была фундаментально мнемонической, в такой же высокой степени, в какой современная западная культура является документальной». (Магу J. Carruthers, The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture, Cambridge: Cambridge University Press, 1994, стр. 8). И Каррузерс, и другие авторы относят это различие к характеру самой средневековой культуры; как кажется, речь скорее может идти о различии культурного самосознания — того, какие аспекты духовной деятельности, в принципе всегда присутствующие в духовном мире человека, сознаются с большей отчетливостью той или иной культурной эпохой. Я думаю, что мнемонический аспект нашей языковой и интеллектуальной деятельности по-прежнему с нами, только мы хуже его замечаем и не придаем ему такого значения, как средневековая культура.

85

Выготский нарисовал увлекательную картину того, как формируется значение слова на основе «неоформленного и неупорядоченного множества» получаемых из опыта впечатлений: «Эта выделяемая ребенком куча предметов, объединяемая без достаточного внутреннего основания, без достаточного внутреннего родства и отношения между образующими ее частями, предполагает диффузное, ненаправленное распространение значения слова». (Мышление и речь. — Л. С. Выготский, Избранные психологические исследования, М., 1956, стр. 165–166). Свои наблюдения, однако, Выготский стремится ограничить сферой «детского сознания», считая, что в духовном мире взрослого человека подобные явления вытесняются более упорядоченным абстрактным мышлением, оставляя в сознании в лучшем случае лишь рудиментарный след.

86

Лемке называет «проспективной интертекстуальностью» способность языковой памяти актуализировать в сознании «цитатный» материал известных говорящему выражений, в который воплощается последующее развертывание высказывания. В этом случае извлекаемые из конгломерата памяти языковые «интертексты» предшествуют «тексту» коммуникации и определяют его воплощение. По мысли автора, «проспективная интертекстуальность» отражает динамический подход к тексту, в противоположность конвенциональному понятию «ретроспективной интертекстуальности», в основе которого лежит отношение к тексту как законченному объекту. (Jay L. Lemke, «Text Production and Dynamic Text Semantics» — Functional and Systemic Linguistics, ed. Eija Ventola, Berlin & New York: Mouton de Gruyter, 1991, стр. 35).