10 В.Я. Зазубрин (Зубцов; 1895–1938) – писатель, автор романа «Два мира» (1921) – о борьбе с Колчаком. В то время был главным редактором журнала «Красная деревня». Репрессирован в 1938 году. Посмертно реабилитирован.
11 Б.М. Лапин (1905–1941) – писатель, автор очерковых книг, совместно c З.Л. Хац-ревиным, в том числе «Дальневосточных рассказов» (1935), «Писем с фронта» (в сб. «Избранное. Проза» – М., 1958). Погиб на фронте.
12 Имеется в виду постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» опубликованное 24 апреля 1932 года.
13 Г.К. Никифоров (1884–1937 или 1939) – писатель. Входил в литературные объединения «Кузница», «Октябрь»; автор романов «У фонаря» (1927), «Женщина» (1929); последнее значительное произведение – исторический роман «Мастера» (1935–1937). Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован.
14 Описка, надо: «24 апреля».
15 Описка, надо: «19 октября».
В ИЮНЕ 1954 ГОДА
Последние годы жизни А.А. Фадеева
В понедельник, 14 июня, вечером ко мне на дачу пришла литератор Е.Ф. Книпович и, заняв место против меня за столом, с той своей церемонной подобранностью, которая, вместе с высокой прической, придает ей тот особый облик, который имели петербургские литературные дамы начала века, сказала мне:
– Корнелий Люцианович, милый, как вы пишете? Я вижу, вы все сидите за работой. Я совершенно не в состоянии работать в эту жару. Вот уже четыре дня, как я ничего не делаю. – После нескольких таких незначащих слов Е.Ф. Книпович продолжала:
– У меня к вам есть одно дело. Я пришла с вами посоветоваться. Мы говорили с Валюшей1, и наш выбор пал на вас. Мы знаем, что вы любите Александра Александровича, и вы поможете общему делу.
– А что такое?
– А.А. ушел из дома в прошлый вторник, и вот уже неделю никто не знает, где он. До того все было сравнительно хорошо: я бывала у него все время. Дней десять тому назад он посылал за мной и Ираклием Андрониковым и читал нам первые главы своего нового романа, около двух с половиной печатных листов. Это написано очень хорошо. Он начал с начала июня понемногу выпивать. Впрочем, когда он не в больнице, то он все время понемногу пьет. Но все в приличных рамках. За сутки четвертинка: за обедом – сто граммов, вечером – сто граммов. Валька пила вместе с ним. Если он не спал, она сидела рядом, разговаривала с ним. При этом А.А. работал. Кроме самых близких, никому не было известно, что он находится у себя на даче. В понедельник Валя уехала в Москву с поручениями А.А. Тут приехала Мария Владимировна (мать жены). Он с ней поругался. Впрочем, вы ее знаете. Это дура стоеросовая. Она взялась упрекать А.А., зачем он пьет. А Александр Александрович в таком состоянии абсолютно не терпит никаких замечаний и выговоров.
Как быть? Мы проверили все точки. Стандартный дом «прочесан». Там его нет. Нет его и во Внукове у Твардовского, и у вас, и у Казакевича. Его видели в среду в Переделкине с шофером Нилина. В переделкинскую «забегаловку» он не заходил. Кроме того, у него в кармане только 30 рублей. С ними он не может ни далеко уехать, ни запить. Что вы скажете?
– Я скажу, что попытаюсь навести кое-где справки. Возможно, он по ту сторону железнодорожной линии, в деревне Федосьино. В прежние годы он любил ходить в дом электромонтера. Его румянолицая баба ему нравилась. Он любил бражничать в его доме. Кроме того, сам электромонтер довольно любопытный мужик, вроде старого Казанка из «Последнего из удэге».
В день ухода из дома А.А. Фадеев подошел к даче Вс. Иванова и, не заходя в дом, крикнул ему:
– Всеволод!
На зов вышли Вс. Иванов и его жена Тамара Владимировна. В последние месяцы Фадеев стал чаще, чем к кому бы то ни было другому, захаживать к Вс. Иванову. Ему было легче видеть людей «нейтральных», встреча с которыми его ни к чему не обязывает и которые «не выдадут». Поэтому в последние месяцы он встречался с Всеволодом Ивановым, К. Фединым, И. Андрониковым, Е. Книпович. Всеволоду Иванову и его семье Фадеев также читал начало своего нового романа в мае.
Фадеев стоял на дорожке перед террасой, без шляпы. Лицо его было красное, и ярко блестела седина.
– Всеволод! Я окосел.
И потом, встретившись глазами с Тамарой Владимировной (как она мне потом рассказывала), продолжал:
– Как она на меня смотрит. У нее в глазах жалость. Почему вы меня жалеете? Я не хочу этого.
– Александр Александрович! Вам надо сейчас пойти домой. Не показывайтесь в таком виде никому. Давайте мы пройдем вместе, – строгим голосом классной дамы сказала Тамара Владимировна.
– Я знаю. Но провожать меня не надо. Я сейчас пойду сам.
– Может быть, вы зайдете, посидите у нас?
– Нет, я не хочу входить в дом.
Уже поздно в тот же день, в понедельник, мой сосед по даче С.А. Васильев сказал мне через забор:
– Саша у Бубеннова во Внукове. Мы там были с Сережкой Смирновым. Абсолютно ясная голова. Он пьет очень мало. Но он сидит в саду за столиком и все время говорит. Мишка Бубеннов и его Валя сбились с ног. Хотите, поедем завтра туда с утра?
– Нет, я не поеду.
– Ну, как хотите.
А.А. Фадеев ушел из дома в крайне возбужденном состоянии. В такие периоды он почти не мог спать. В Кремлевке его лечили усиленными дозами снотворного – нембутала и амитала натрия. Но когда алкоголь вливается в жилы, то иногда не помогают пятикратные и десятикратные дозы.
Фадеев ушел из дома, не столько повздорив с Марией Владимировной, сколько поругавшись со своей сестрой Татьяной Александровной (которая, как мне рассказывала Валерия Осиповна, в понедельник была на даче в Переделкине). Она у него нашла и вынула из-под подушки наган, который Фадеев приготовил себе. «Нашла коса на камень», схлестнулась фадеевская порода друг с другом.
Во вторник, 8 июня, Фадеев зашел на часок вместе с нилинским шофером в переделкинскую «забегаловку». Он все понимал, и его сознание улавливало малейшие изменения в отношении, какое он мог прочитывать в глазах окружающих. Появление А. Фадеева в Переделкине, где его все знали и где все эти «завихрения», загулы, запой давным-давно были всем известны, где были известны все точки и все собутыльники, – все это не могло пройти незамеченным. Появление в «забегаловке» у моста, где солдаты благодаря его, Фадеева, хлопотам строят плотину, в группе шоферов, местных пьяниц, толпящихся у стойки, дачников, случайных посетителей из городка писателей деятеля высокого государственного положения, депутата двух Верховных Советов, члена Центрального Комитета партии, писателя
всенародно известного, – все это вызывало у окружающих нездоровое любопытство. Фадеев также умел видеть себя со стороны, и это его тревожило. Состояние его души было похоже на то напряжение, какое существует между двумя полюсами лейденской банки, где вот-вот готова проскочить искра.
– Все эти дни, – рассказывал А. Фадеев М. Бубеннову, – я провел в лесу. Из Переделкина я пошел пешком через лес возле Внукова, где меня не так знают. Я рассчитал свои деньги. Я мог выпивать только 200 граммов в сутки, что стоит девять рублей. Еще я мог купить немного хлеба. Первую ночь я провел, бредя по лесу, иногда ложась на траву под деревьями. Было очень тепло и тихо. Выпала небольшая роса. И я слушал окружавшие меня звуки: движение поездов, лай собак в далеком жилье, неведомый шум леса. Я наслаждался. Я наслаждался дыханием самого леса, которое меня возвращало к моим скитаниям по тайге в годы моей партизанской юности на Дальнем Востоке. Я дышал полной грудью, и чувство безвестности, чувство того, что сейчас никто не знает, где я и кто я, вылилось в счастливое чувство свободы, независимости.
...Я смотрел на Фадеева, слушал его хрипловатый голос, напоенный какой-то счастливой печалью, и вспоминал другой случай и другого Фадеева.
Однажды, тоже летом (очевидно, после войны, в 1945 году), я был в гостях в номере гостиницы «Москва» у своего грузинского друга, писателя Константина Гамсахурдиа, который рассказал мне, как его арестовали, когда он был тяжело болен гриппом, с высокой температурой до 40°. Но его бросили в машину, потом в поезд, привезли в Москву и потом отправили в лагеря на север в Коми АССР. Во время этого рассказа зазвонил телефон, спросили меня:
