Так бейся по жилам!

Кидайся в края!

Бездонная молодость!

Ярость моя!

Иронический Багрицкий жил двумя этажами ниже меня, а в хрипловатом голосе Огнева мне все хотелось расслышать знакомый бас Маяковского. Но это был не тот бас.

От Асеева все уходили порознь. Мы с Маяковским ушли раньше других. Маяковскому на другой день нужно было встать раньше, отправляться по делам. Обычно же он просыпался в девять – полдесятого. Долго брился и совершал свой туалет. Хозяйка его квартиры, где он снимал комнату, давала ему газеты, кофе, и он нередко, лежа на диване, осваивал всю эту утреннюю пищу.

Но на этот раз получилось не так. Мы пробродили вместе чуть ли не до утра. Вышли на Мясницкую, пошли сначала вниз, к Лубянскому проезду, останавливались, потом шли по направлению к моему дому (я жил тогда за Сухаревой башней). Возвращались. Все никак не могли расстаться.

Маяковский обладал свойствами многих людей. Кто он? Человек с падающей челюстью, роняющий насмешливые и презрительные слова? Кто он? Громадина, делающая тесной всякую комнату? Кто он? Самоуверенный босс, безапелляционно отвешивающий суждения, отвечающий иронически, а то и просто грубо?

Мне не раз приходилось заседать с Маяковским в узкой компании, в исполнительном бюро первой Федерации советских писателей, составленной по принципу представительства разных группировок. Там были РАППы и крестьяне. Были от Союза писателей Леонов с лицом, словно вырезанным из дерева, и Абрам Эфрос в золотых очках, с холеной бородой. Он не уступал Маяковскому в насмешливой победоносности. Преумнейший был человек, любивший, как Симонов, диктовать стенографистке готовые решения.

Да, и там разный бывал Маяковский.

Но, пожалуй, на меня самое сильное впечатление произвело его превращение из громкоголосого битюга, оратора, который мог на себе тянуть аудиторию в тысячу душ, в ранимейшего и утонченнейшего человека, который, подобно доктору, перебирает струны души своего собеседника, боясь, как бы не повредить их. Маяковский, все покрывающий своим басом, и Маяковский задумчивый и застенчивый. Больше того, Маяковский оправдывающийся и извиняющийся. Таким чаще всего его знали женщины, которых он пугал своим напором. Но мне пришлось и таким его знавать. Знавать размышляющим перед собеседником, озаренным сразу и заревом Октября, и грустью поэта.

Мы остановились у чайного магазина на Мясницкой со всякими его китайскими игрушками на витрине. Я попросил поэта прочитать мне что-нибудь из нового.

– И вы туда же.

И Маяковский в обычной иронической интонации начал:

Аудитория

сыплет

вопросы колючие, Старается озадачить

в записочном рвении. — Товарищ Маяковский,

прочтите лучшее

Ваше

стихотворение! —

Какому

стиху

Отдать честь?

Эх, Зелинский, Зелинский! Вы в стихах видите удовольствие. Черта ли вы связались вместе с Сельвинским со своим конструктивизмом? Ну на что это вам нужно? Чего вы лезете в бутылку? Если бы вы только знали, как много на свете разной дряни и ерунды, устаешь отбиваться и отгрызаться! Очень много разных мерзавцев ходят по нашей земле и вокруг. Нету им ни числа, ни клички. Целая лента типов тянется. Кулаки, волокитчики, подхалимы, сектанты и пьяницы ходят, гордо выпятив грудь, в ручках сплошь и в значках нагрудных. Мы их, конечно, скрутим, но всех скрутить, конечно, очень трудно.

Я тогда особенно хорошо ощутил, в каком внутреннем напряжении жил Маяковский. Все эти его разъезды по провинции, чтение лекций, и притом чтобы ни в одном слове не сфальшивить, чтобы главное всегда было на первом плане. И даже когда какую-нибудь смешную агитвещь делал Маяковский, во всем он был самим собой.

Вот, например, он писал, что ритм – это главное. Но что такое ритм? Ритм у Маяковского – это было биение сердца, встревоженного страданиями мира, биение сердца, в котором Октябрь зажег веру в возможность всеобщего обновления.

– А все-таки это вы напрасно, – сказал я Маяковскому. – Иногда вы зря обижаете людей. Помните, был у вас такой вечер, на котором, в общем-то, зря вы, простите, обхамили Эренбурга?

– Задело меня.

Задело потому, что два года спустя, когда Маяковский собирался в США, его в Париже обокрали, то Эренбург был первый, кто помог Маяковскому достать валюту для поездки в Америку.

– Да поймите же вы, дорогой товарищ. Да разве я против самого Эренбурга? Я его нэповские романчики высмеял. Ну подумайте сами: написать про ЦК, что у ЦК вывеска, как у дантиста! Это же пошлость.

– Ну, а Молчанов?

– Что Молчанов?

– А то, что вы высмеяли его. Вы небось про своих любимых не пишете, а любимую Молчанова вывели на свет?

– Подвернулся под руку. Не пиши про девушек ерунды. Вообще я вам вот что скажу. Ко всему, особенно к поэзии, надо относиться очень серьезно. Я, конечно, не могу объяснить фининспектору, сколько раз я переписываю в уме стихи. Но, переписывая, я добиваюсь идейной ясности. Вы думаете, мне приятно пихать плечом людей или обижать их? Если бы я мог сейчас всех и вся полюбить, то все бы увидели, как Маяковский может любить, я бы всех так обнял, что слезы из глаз брызнули.

– А сейчас кости трещат?

– Не знаю, может быть, и затрещат. Но я не Лука из «На дне». Не для меня это: «Ни одна блоха не плоха, все черненькие и все прыгают». Я могу любить человека сквозь Октябрь, сквозь коммунизм. Я не могу быть всеядным. Помогите мне полюбить. Ничего другого я и не хочу, чтобы все, и кто рядом и кто не рядом, помогли мне полюбить всех людей. Но не просто какие они есть. Я хочу любить, изменяя людей.

В стенограмме одного из последних выступлений Маяковского (стенограмме неправленой) сохранился рассказ Маяковского о том, как он, Маяковский, читал на конференции МАПП свою поэму «Во весь голос» и как он потом спросил у меня о впечатлении, а я сказал, что у меня шерсть на спине дыбом встала.

По напечатанному в собрании сочинений тексту получается, что я то ли просто пришел в экстаз, то ли был ошарашен, хотя и стоял на других позициях литературных. Верно, что в то время я оказался уже с Маяковским в разных лагерях. Я – у конструктивистов, а он и «Леф» уже бросил и вступил в РАПП. Как сказал тогда: «Никаких разногласий по основной политической линии партии, проводимой в РАПП, у меня не было и нет». Подумалось тогда, какая же воля

к дисциплине коллектива была у Маяковского, если он готов был отождествить партию и РАПП. Не любил полутонов, рубил сплеча. Русский был человек. Размашистый.

Потом читал поэму «Во весь голос». Было это в зале, которого теперь не существует. Теперь все это перестроено в хозяйственно-бухгалтерско-управленческие комнаты Союза писателей. А тогда был сравнительно небольшой зал. Двусветный, с простыми стульями. И была сценка с эстрадой. В этом зальце проводились заседания, гремели голоса, гремел Маяковский. Здорово говорил Авербах. И еще не говорил, а потрясал и пел Джек Алтаузен. Замечательно говорил. Мы его называли «Жорес».

Я тогда второй раз слышал «Во весь голос». Первый раз слышал на открытии выставки «20 лет работы» в той комнате, где теперь конференц-зал в Союзе писателей. Встретил меня на улице Маяковский и попросту сказал:

– Приходите, Корнелий, на открытие моей выставки. Я и сам не думал, что столько наработал. Придете?

– Конечно, приду. Почему же не прийти?

Маяковский держался гордо, но чувствовалась грусть и неуверенность. Одиночество. Народу было много. Особенно к концу дня. Но никого из соратников Маяковского я не припомню. Запомнился верный друг Л.Ю. Брик. Был, конечно, и О.М. Брик. Просили читать. Были красноармейцы, были кружковцы, в общем, более или менее случайные люди. Писателей почти не было. Читал Маяковский тоже без подъема. Я ушел, как он только кончил читать. Ушел, признаюсь, чтобы ничего не сказать.

На конференции МАПП (очевидно, это было 6 февраля) Маяковский читал по-другому. С вызовом, с тоской. Так, как стреляют через головы, очень далеко. Удивили одно-два «неприличных» слова. Одно дело это было у Есенина. Тот похабничал в «литературном плане», с установкой, написал даже на этот счет объяснение к берлинскому изданию своих стихов – «Стихи скандалиста».