1958–1959
1 Красная Новь. М., 1922 № 4.
2 Хлебников В. Собрание сочинений. Т.1. Л: Изд-во писателей, 1928. С. 24, 28.
3 Хлебников В. Собрание сочинений. Т. 5. Л: Изд-во писателей, 1933. С. 310.
БРЮСОВ. ПОЭЗИЯ И ГРУЗ ВСЕЛЕННОЙ
Среди писателей предреволюционного поколения, перешедших на сторону советской власти и ставших первыми строителями новой культуры, особое место занимает Валерий Брюсов. Почему под знамена Октября встал один из виднейших деятелей символизма, редактор (или соредактор) таких журналов, как «Русская мысль», «Весы», являвшихся когда-то оплотом буржуазной мысли и декадентства? Почему организатор литературной жизни старой Москвы, бывший председатель «Литературно-художественного кружка», затем «Общества свободной эстетики», человек, тесно связанный с купеческо-меценатскими кругами, с иностранными издательствами и журналами (особенно французскими и бельгийскими, благодаря дружбе с Э. Верхарном), почему так легко и неожиданно он сумел порвать все эти скрепы, внешне казавшиеся неразрывными? Где же таились те силы – видимо, ранее не замечавшиеся или недостаточно выраженные, которые соединили Брюсова с «отчалившей Русью» (по выражению Есенина) .
Все, казалось, должно было увести Брюсова в белый стан, в эмиграцию. Но были – как оказалось – и другие силы, скрытые, неожиданно приведшие Брюсова не только к тесному сотрудничеству с Наркомпросом, с культурными учреждениями советской власти., но и в «партию большевиков (в 1919 г.). Недаром А. Луначарский в одной своей статье о Брюсове писал, что социальный анализ его творчества для марксистской науки о литературе «захватывающе интересен».
Конечно, глубоко интересно научное анатомирование предмета искусства, вскрытие диалектики художественного образа и тех сил жизни, которые управляют этой диалектикой. Но, безусловно, всегда интереснее сам человек, созидатель поэтических образом. А Брюсов был вполне русский человек по неисчерпаемости сил, заложенных в нем. И тут он в родстве со многими тысячами русских людей, «пы-
тавших жизнь».
Не на Руси ли рождались такие удивительные люди, как страстотерпец веры своей Аввакум, как «Индикоплов» Афанасий Никитин, как землепроходец казак Дежнев, пеши дошедший со товарищи своими до края земли, до седых бурунов океана?
Валерий Брюсов был книгопроходцем. Сквозь книги шел он, чтобы познать этот мир, все народы и языки, легенды и мифы, все верования и знания. Достоевский в своей речи о Пушкине почувствовал верно эту «вселенскую душу» русского человека, историческую при-уготовленность нашу (о чем, впрочем, писал и Белинский) к творческим взаимосвязям с другими народами.
Этот русский «энциклопедизм», живое стремление творчески, любящей душой проникнуть в бытие других народов, – это стремление, проходящее красной нитью через русскую литературу от Пушкина до Герцена, Толстого, Горького, ярко и тоже очень по-русски выразил Брюсов. После Горького именно Брюсов еще в дореволюционные времена больше других сделал для сближения русского читателя с литературами других народов. Недаром Брюсову Совнарком Армении (в 1923 г.) присвоил звание народного поэта Армении. Я помню, как на чествовании В. Брюсова, в связи с его пятидесятилетием, на котором мы с Ильей Сельвинским участвовали как «представители конструктивистов», на сцену Большого театра вышел приехавший из Армении гусан. Он исполнил песню Саят Новы, которую в свое время перевел Брюсов, сопровождая эту песню аккомпанементом на кеманче – народном струнном инструменте. Закончив песню, певец положил к ногам русского поэта свой музыкальный инструмент. Так армянский народ почтил Брюсова за создание им еще в 1916 году книги «Поэзия Армении».
Да, Брюсов был книгопроходцем, пожирателем знаний и хозяином многих языков. З. Гиппиус, которая близко знала Брюсова, не могла ему простить перехода на сторону большевиков. Она писала в своем очерке «Одержимый»1, пахнущем какой-то дамской мстительностью, что Брюсов и языки-то изучал (а поэт знал шесть или семь европейских языков), и литературы античные и древнего Востока, и активно участвовал в литературном движении, и все по велению только единой страсти – честолюбия. Мол, и советскую власть он принял из-за каких-то расчетов непомерного честолюбия. Будто Брюсов и не любил никого, и что все решительно (стихи, женщины, знания, вино и, наконец, он сам, Брюсов) было для него только средством. Цель же одна – насытить честолюбие.
Но Монтень был прав, когда различал несколько видов честолюбия или тщеславия. Тщеславие есть суетность души, толкающей человека к обладанию призрачными ценностями… Но есть высший вид честолюбия, составляющий эмоциональное выражение способности человека к самоотречению во имя высоких целей, продиктованных служением идее. Еще Блок oтмечал в Брюсове чеканность, строгость и собранность его натуры, подчиненной труду. В Брюсове жила поистине ломоносовская жажда знаний, — не самих по себе, ради науки для науки, но во имя познания истины. Брюсов пишет в своей автобиографии, что, выучившись читать еще трех лет от роду, он с тех пор непрерывно поглощал книги: «Еще до поступления в гимназию я прочитал их огромное количество как чисто литературных, так и научных; особенно интересовался естественными науками и астрономией. В гимназии всего больше увлекался математическими науками,— пристрастие, сохранившееся у меня и поныне. В университете много занимался историей философии»2.
Русская жизнь порождала не только горьковских босяков, коро-ленковских Тюлиных или чеховских трех сестер да Астровых. И из буржуазии выходило не только слабое, мещански анархиствовав-шее или декадентское поколение. В том великом историческом котле, где закипал Октябрь 1917 года, формировались и другие люди, подспудно искавшие связь с могучими силами народной России. Эту связь чувствовал Блок – кровный сын нашей родины, и, пожалуй, лучше всего Блок понял ее через Горького. Глубже, чем иные стихи Блока, вошли в мое сердце блоковские слова о Горьком: «...Если и есть реальное понятие «Россия», или лучше – Русь – помимо территории, государственной власти, государственной церкви, сословий и пр., т. е., если есть это великое, необозримое, просторное, тоскливое и обетованное, что мы привыкли объединять под именем Руси, – то выразителем его приходится считать в громадной степени – Горького»3. Именно от этих слов уже идет прямая нитка к Блоку дооктябрьскому – автору «Двенадцати».
Оглянемся назад в историю – от Брюсова, члена РКП(б), в прошлое поэта, – и мы услышим свист бичей, которыми Брюсов стегал уродство капиталистического города (например, в поэме «Замкнутые» или в известном дифирамбе «Городу»). В чаще буржуазносимволистских заблуждений, в длинной веренице противоречивых, странных и порой загадочных поэтических образов Брюсова то там,
то сям факелами горят отдельные стихи, освещающие подспудные связи поэта с народом. Можно напомнить знаменитую «Хвалу человеку» (1906), в которой Брюсов поистине перекликался с Горьким в оптимистическом утверждении всепобеждающей силы человеческого творчества. «Будь прославлен человек» – эти брюсовские слова звучат так же, как горьковские: «Человек – это звучит гордо». Вспомним «Кинжал» (1903), «Довольным» (1905) – стихи, разящие мещан. Эти и многие другие стихи-факелы Брюсова освещают ту дорогу, которая привела его под знамена Октября.
«Великие события 10-х годов, – писал Брюсов в 1923 году, – европейская война и Октябрьская революция побудили меня в самой основе, в самом корне пересмотреть все свое миросозерцание. Переворот 1917 г. был глубочайшим переворотом и для меня лично: по крайней мере, я сам вижу себя совершенно иным до этой грани и после нее»4.
Русская страстная жажда допытаться до истины, дойти до корня, понять суть вещей и связь времен, любовь к родине, вечное устремление к героическому привело Брюсова в Октябре 1917 года из буржуазного лагеря в лагерь советский, в лагерь нового человечества. И потом: ум и совесть.
