Судьбы») с поисками универсального «звездного языка», утопии о мире Вечной Женственности с теориями «самовитого» слова. И часто трудно у Хлебникова определить, где его поэзия отражает живые явления бытия и где она превращается только в символику, навеянную его мифами.
В служении своим мифам и своей поэзии Хлебников являл пример величайшего человеческого бескорыстия. В годы, когда «гремело оружие», когда самый быт, казалось, должен был обострять у людей инстинкт самосохранения, Хлебников шел по краю бед и нищеты с естественностью завороженного и наивного ребенка. С печальным юмором он писал в одном из своих писем: «Я дервиш, йог, марсианин, что угодно, но не рядовой пехотного запасного полка3».
Он шел, как будто земли не касаясь, не думая, в чем приготовить обед, ни стужи,
ни голода не опасаясь, сквозь чащу людских неурядиц и бед, –
писал о нем Асеев в поэме «Маяковский начинается». «Я жизнь пью из кубка Моцарта», – говорил о себе Хлебников. И эта человеческая чистота помыслов составляет самую сильную сторону поэзии Хлебникова.
Однако Хлебников не может быть назван ни первым эпиком XX века, ни тем более первым поэтом нашей революции. Эпос Хлебникова – мнимый эпос. В нем нет изображения исторического движения, нет характеров. Единственной эпической стихией Хлебникова является превращение слова как такового, игра в смыслы разных сочетаний знаков и букв. Слово текуче в руках поэта, и он следует за этим течением и превращением слова. Отсюда поэзия Хлебникова в некотором смысле представляет собой одно непрекращающееся стихотворение, которое, как правильно заметил Маяковский, нельзя читать в обычном порядке (за исключением отдельных фрагментов), но которое может представить неисчерпаемый материал для воображения поэтов.
Этот отпечаток «дурной бесконечности» есть даже на лучших, то есть на наиболее реалистических произведениях Хлебникова. Например, в поэме «Ночь перед Советами» некрасовский мотив («Женскую грудь собачонкою портили! Бабам давали псов в сыновья, чтобы кумились с собаками. Мы от господ не знали житья!») бесконечно варьируется на все лады в длинной поэме. А некоторые поэмы на революционные темы, например, «Разин», написанный палиндромоном, представляет собой только словесную вязь (к чему тяготел, между прочим, и Андрей Белый, в частности, в своей мнимой эпопее «Я», начатой в те же годы). Поэзия Хлебникова отчасти по содержанию, по общему духу своему и еще больше по форме отразила ломку, кризис культуры и всей русской жизни кануна революции. Тот скрытый протест против старых сложившихся форм и в литературе и в жизни, который содержится в поэзии Хлебникова, с одной стороны, выразился в «расплавлении» слов, в уходе в «древлянскую» чащу языка, а с другой стороны – в социально-утопических мечтаниях о стеклянных городах рядом с раем хлеборобов, о братстве народов и т. д. И в том и в другом случае Хлебников по преимуществу отразил крестьянскую сторону нашей революции («числу в понимании хаты передастся правительств узда»). Поэтика Хлебникова смотрит не в будущее, а в прошлое и во многом оказывается в соседстве с XVIII веком (Херасков, Сумароков). Словотворчество Хлебникова опирается не на языковые пласты, образующиеся в городе (как у Маяковского), а, наоборот, стремится отодвинуть язык к его первобытным истокам.
Революция, естественно, явилась для Хлебникова желанной стихией поэзии, творчества, смены всех форм. Поэтому на революционные годы падает расцвет его литературной деятельности. Хлебников и пролетарскую революцию воспринял по преимуществу как мятеж, крестьянский стихийный бунт против богачей, ломку всего и вся. Отсюда поэтизация вождей русских крестьянских революций – Степана Разина и Пугачева, поэтизация революционной вольницы, чему главным образом и посвящены хлебниковские поэмы советских лет. Свое дело новатора в поэзии Хлебников тоже осознает через Разина, сравнивая себя с ним: «Я звездный скакун... я Разин навыворот... Он грабил и жег, а я слова божок» («Труба Гуль-муллы»); или: «Я Разин со знаменем Лобачевского» («Разин»); или: «В пугачевском тулупчике я иду по Москве» («Не шалить») и т. д. Отсюда в стихах Хлебникова пафос множеств – романтическое представление о революции как о
вихре: «Вихрем бессмертным, вихрем единым, все за свободой – туда! Люди с крылом лебединым знамя проносят труда» («Воля всем»).
Поэзия народного освобождения, чувство воли, просторов составляет основу многих лучших стихов y Хлебникова. В них подкупает также глубокая человечность, заставляющая вспомнить о стихах Маяковского тех лет. В стихотворении «Союзу молодежи» Хлебников
писал:
Русские мальчики, львамиТри года охранявшие народный улей, Знайте: я любовался вами, Когда вы затыкали дыры труда Или бросались туда, Где львиная голая грудь – Заслон от свистящей пули.Всюду веселы и молоды, Белокурые, засыпая на пушках, Вы искали холода и голода, Забыв про постели и о подушках.
К советской молодежи обращался Хлебников: «Смело вскочите на плечи старших поколений, то, что они сделали, – только ступени». С искренним человеческим сочувствием и пониманием пишет Хлебников о голодных детях: «И вы, детские лица, в норе из помета скорбные суслики. Скорее, скорее, столица. Отныне столица для пота» («Прачка»).
В ряде подобных стихотворений и поэм («Прачка» «Настоящее», «Ночной обыск» и др.) Хлебников перекликается с Маяковским и Блоком не только по содержанию, но и своей поэтикой. «Двенадцать» Блока несомненно повлияли на Хлебникова. Например, в «Ночном обыске» матросы говорят:
«– А так! За народное благо. Трах-тах-тах! Трах!.. Бей и руши! Бей и круши!»
Или в «Настоящем» героиня говорит: «А белье мое всполосну, всполосну! А потом господ полосну, полосну!» и т. д.
Немногие из русских поэтов сумели так передать «дно» бытовой нищеты, на которое опускались люди нашей переходной эпохи, как это сделал Хлебников. Он понимал радость голытьбы согреться хотя бы в навозе:
Весь город в снегу,
Полночи час,
Трескучий мороз,
Лишь дымится навоз, Он для бедности Спас.
Хлебников знает, что «сотни лет богатеев конюшен, здесь спасал босяка – дал тулуп и наушник, давал шубу и обувь и брата спать во сне рядом, горячего братца!» («Прачка»).
Назвать навоз «горячим братцем» могли бы только Уот Уитмен и Велимир Хлебников. Но только Хлебников мог гневно воскликнуть затем: «Довольно! Довольно! За нож, ножом, с снарядом драться пора!» Мир раскололся надвое, и вот:
Война. Война трудов, обеда,
Война одежд, речей, движений, Два города в упор стрелками Друг в друга целятся
Стволами ненависти.
В поэме «Ладомир» Хлебников по-своему, то есть сквозь призму своих странных, иногда непонятных поэтических ходов и метафор, рисует грядущее царство. Это будет лад мира, царство труда и творчества:
Это шествуют творяне,
Заменивши Д на Т, Ладомира соборяне С Трудомиром на шесте.
Это будет время, когда «Лобачевского кривые украсят города», когда молнии будут слугами человека и «будет некому продать мешок от золота тугой». Поэт мечтает о том времени, когда «созвездье человечье» станет единым человечеством. И туда к «мировому здоровью» он уносится своим воображением:
Лети, созвездье человечье,
Все дальше, далее в простор, И перелей земли наречья В единый смертных разговор.
Так же, как поэта-символиста Добролюбова, Хлебникова меньше всего можно назвать литератором в обычном смысле этого слова.
«Очарованный странник» русской поэзии, Хлебников жил в стихах и спал на подушке, набитой записями своих поэтических сновидений, не заботясь об их литературном существовании. Но хотя произведения Хлебникова и остались неизвестными читателям в то время, когда они создавались, тем не менее, они составляют выразительную страницу литературы именно той эпохи, эпохи первых декретов и Гражданской войны. Многое взятое Хлебниковым из реальной действительности затемнено и искажено футуристским формализмом, словесным экспериментаторством. Но в таких вещах, как «Ночь в окопе», «Прачка», «Союзу молодежи», «Только мы, свернув ваши три года войны», «Воля всем», «Настоящее», «Ночной обыск», и во многих других произведениях Хлебников сумел все же выразить ненависть народа к буржуазно-дворянскому строю и разбуженные революцией в народе чувства радости, веры в свои силы, мечты о справедливом и прекрасном мире. Вот почему названные произведения Хлебникова 1918–1922 годов можно отнести к первым страницам молодой советской литературы.
