Этот последний момент, несомненно, замечательное свойство Сельвинского. Несомненно, что в ближайшие десятилетия научно-технический мир в самом широком смысле этого слова в несравненно большей и всевозрастающей степени будет входить в наше мирочувствование, входить основной частью и в нашу психологию. Еще никто серьезно не задумывался над этим вопросом, а вместе с тем прогрессивный рост техники с начала нашего столетия – это самое значительное всемирно-историческое явление. Техническое «бытие» будет в гораздо большей степени «определять наше сознание», чем это мы сейчас предполагаем, причем вовсе не своей внешней декоративно-конструктивной частью, а логикой своих проблем, значительностью своих обобщений, вдыхаемых в нас сотнями тысяч машин, автомобилей, аэропланов, физических приборов. Это не тот французский сциентизм Ренэ Гиля, не имевший успеха даже в своем отечестве, это не литературный прием, раздутый до течения или школы. Художественное, то есть мифологическое, и научно-техническое, то есть материалистски-логическое мирочувствования, в ближайшие десятилетия войдут в гораздо более глубокое взаимодействие в искусстве, чем это мы сейчас думаем.

Я вижу в Сельвинском в высшей степени интересное выражение этого нового духа эпохи индустриализации. Здесь избранный Сель-винским интеллектуальный план достигает своего высшего блеска в фактурно-художественном смысле. Вот, например, в речи анархист-

ского теоретика Штейна, произнесенной в театре города Буранска, политическая экономия, опирающаяся на статистические данные и цитаты из Гегеля, конкурирует с чисто ораторскими приемами, профессиональными паузами, остроумными каламбурами, заключительной патетикой.

Также необычно в поэтическом произведении звучит описание города Буранска в начале четвертой главы, где данные по краеведению сопоставляются с фактами из русской истории XVII века:

Буранск город сытный.

Хлебный вывоз 3 000 000 пудов в год. Кожьё, джебага, пушнина, грива, Кони, нагульный скот.

Триста лет как барщинный смерд, Ролейный закупа, холуй, челядь Утек на Яик воевать смерть, Позабыв на Руси, как и жамкать челюсть.

В «Улялаевщине» мы найдем фрагмент филологии:

«Ковылять» глагол от слова «ковыль», Значит, белый медведь ковылять не может.

Криминалистики – когда, например, Гай, у которого:

...была ищейская снасть –

Он следил за его разговорной манерой,

разгадывает эсера в улялаевском ораторе, «анархисте» Штейне.

В «Улялаевщине» мы найдем отрывок из теории военной маскировки разведки, когда Лошадиных по поведению птиц, по воде в колодцах, остаткам костра, испражнениям и т. д. определяет численность и направление убегающей банды и даже ее войсковой дух.

Не случайно, наконец, в «Улялаевщине» мы встречаем подробное сообщение о военной теории капитана Звержа, где:

...цель командира – добиться Сведения к нулю одушевленности масс,

Так, чтобы выделить из нервов и масс Механику жестов рубийцы.

Роль звержевской теории не только в остроумии, не только в знании военного дела, не в материале для характеристики героя, а в том, что это есть теория прежде всего, что это фактурное обнаружение интеллектуального плана «Улялаевщины». Даже крестьяне, анархистская стихия, на своем материале обнаруживают эту главную тему эпопеи. Так, Дылда щеголяет животноводческой эрудицией.

Корову выбирать, голуба, нужно умеючи:

Дойная должна быть завсегда в кости,

Года у ее на рогах имеются:

Отсчитать кружочки, да два и скостить.

– Врешь, трепло – не скостить, а прибавить.

(По правде сказать, тут был прав бандит).

Это все тот же облагораживающий «рационализм», вторая диалектическая половина философской темы «Улялаевщины». Политикой, экономикой, статистикой, наукой, даже эстетикой сопрягается и противостоит эта тема тому, что:

...когда по утрам из заглохших грядок Багряное солнце лучи подъемлет: Казалось, – кровавая Вошь из ада Карабкаясь ножницами, лезет на землю.

Вот почему вшивые стихии Руси, навозная юшка, струпья и гной не отталкивают вас. За собственническими животными анархистскими стихиями и инстинктами вы видите тот свет «разума» революции, который осмысливает эту «действительность». В этом тайна того, что наиболее, казалось бы, рискованные места «Улялаевщины» приобретают волнующий, какой-то одухотворенно-смягченный смысл потому, что они трактуются в интеллектуальном научном плане. Именно так дана исключительная картина, резкая по яркости, изнасилования Улялаевым Таты. Конец его оскорбителен для мужского самолюбия, и этому Сельвинский дает медицинское объяснение:

...Вскочил, зарычал, застонал от стыда, В пляске запрыгал по лицу мускул.

И вспомнил, что это не в первый: Маруська, Эта, которая там... Да-да-да...

И понял Серга, что голод и тиф, Расстрелы, задувы контужьего грома, Этот солдатчины нищий актив, Никому не пройдет как промах.

Так построена вся «Улялаевщина», ее герои, события и вещи. Это заходит так далеко, что даже отдельные образы не построены в обычном для эпической поэзии мифологическом плане. Так, о луне Сельвинский пишет:

...Кайло Луны,

Где тень Земли выела чрево.

Кайло – кирка забойщика, по форме напоминающая лунный полумесяц, который, как известно, обязан своей формой тени земного шара. Кстати, такой образ Луны локально уместен и с точки зрения принципов конструктивизма, так как в контексте Сельвинский говорит о рудных шахтах.

Солнце Сельвинского, традиционное солнце, которое традиционным образом закатывало голову от Державина до Маяковского.

А в том краю была дыра

И в ту дыру наверно

Садилось солнце каждый раз

Медленно и верно.

(Маяковский «Солнце»)

Это солнце, тысячелетия садившееся в дыру Птолемея, у Сель-винского получает Галилееву реабилитацию:

Черкнув горизонтом таинственный град

Из красного солнца и сизого дыма, Земля опускала восточный край Торжественно-неудержимо.

Здесь верность Сельвинского научному пониманию явления солнечного захода не случайна, а имеет глубокий смысл, раскрывающийся во всей теме «Улялаевщины». Эти примеры можно было бы умножить и разобрать главу за главой, эпизод за эпизодом. Но мысль моя ясна. Именно в этой – научной, рационалистической трактовке фактуры эпопеи – смысл той отвлеченной от конкретных людей и случаев диалектики противопоставлений. Научный, социалистический, «разумный» дух, в котором трактована вся «Улялаевщина», что слагает ее идеологию, что непрестанно обнаруживается в каждой ее строке, в каждой ее отдельной части, вместе с тем составляет то единое целое, что противостоит отдельным конкретным частям, отдельным кускам мяса. Вот что я понимаю под золотым сечением «Улялаевщины». Вот что значит безгеройность ее, так как там нет Ормуздов и Ариманов, добрых и злых богов, красных и белых героев. И вместе с тем каждый персонаж «Улялаевщины» участвует в обнаружении той диалектики исторического «разума», материалистической диалектики истории – истинной героини «Улялаевщины».

Теперь, обращаясь к действующим лицам эпопеи, мы в ином свете поймем трактовку каждого из них, взятого в отдельности. Моро-зовский молотобоец Четыха дан Сельвинским в легендарном плане:

У Четыхи шапка – соболья душа, На плечах кафтан – ала бархата, У того ли у Четыхи губы алые, Губы алые, сапожки яловые.

В этом есть известная логика. Мы знаем, что на Востоке легендой пошла наша революция. Легендой видит тихоновский Сами Ленина. О легендарной жизни говорят сейфуллинские мужики в «Сказе о Ленине». Также Четыха у Сельвинского олицетворяет эту романтическую героику революции, ту силу, которая в глазах казачка-степняка хитра и изворотлива, как он сам, которая правду-истину знает, в огне не горит и в воде не тонет. Так и Четыха легендарным образом избавляется от смерти:

Поднесли разбойничку ковшик воды, И плеснул Четыха об лодочку, Где вода пошла – тута озеро.

А где лодочка – там корабль плыл.

А Четыха с кормы улыбается – «Не журитесь, не забуду вас, Дожидайте, как снега тронутся». И воротился буденницей.