Бурелом революционных чувств и героических настроений сопровождал Октябрь; они теперь ищут быть закрепленными и по-новому приспособленными в искусстве (ищут «сублимироваться» в «надстройках»).

В этой нетерпеливой атмосфере, которая подхлестывала молодые таланты и еще более молодых критиков, у нас создался даже своеобразный литературный мессианизм.

По очереди устраивались сретения на звание художника эпохи.

Кто только не перебывал в этой должности: от Герасимова и Кириллова до Сейфуллиной, от Ивана Филипченко до И. Бабеля. Не говоря уже о Н. Тихонове, но даже Анна Баркова была в свое время объявлена... поэтессой эпохи.

От теории искали людей и от людей шли к теории.

Нужны были танки, которые бы решили войну. Нужны были люди и художественные идеи, которые добились бы бесспорного признания революцией как подлинного нового искусства.

Но танков не было.

Так же как и идеологические споры, этот литературный мессианизм имел свой общественный смысл: 1) найти художественный фокус хлынувшей через край энергии революции и 2) закрепить новый культурный фланг, отвоевать область искусства и поставить пограничный столб.

И вот теперь, через семь лет революции, после всех литературных гражданских войн, после «На посту», среди множества группировок, и слабых и громких, после всех сказанных cлов о новом искусстве, после всех ожиданий и разочарований, – возникает литературный конструктивизм, коренным образом отличный от существующих течений. Он хочет стать в центре. Имеет ли он на это право? Что отличает конструктивизм от других литературных школ? Какую роль займет конструктивизм в общей расстановке борющихся сил?

На все эти вопросы отчетливо должен ответить себе всякий, кто серьезно претендует занять хотя бы участок литературного фронта.

Никакая новая художественная манера не может иметь будущего,

если она не увлажняется снизу соками общественной жизни, если она не простилается социально-экономической подоплекой. Это азбука, и я бы мог здесь ограничиться ссылкой на соответствующее учебное пособие трудшколы.

Я хочу здесь сказать, что вопрос о действительно новой художественной школе есть в значительной степени вопрос кристаллизации и новой общественной группировки.

Будет поэтому правильно начать с выяснения «социологического эквивалента» (Плеханов) конструктивизма, ибо под прикрытием художественных исканий совершаются передвижки общественные, а выяснение их классовой природы – это выяснение в конечном счете их культурной значимости и будущности.

В ЗАЩИТУ СОБСТВЕННОСТИ СМЫСЛА

Я должен «перебить» свое изложение несколькими строками в защиту термина.

Конструктивизм, как флаг, маячил на многих крепостях.

Все эти крепости пали. Конструктивизм потерял свой цвет.

В самом деле, большей непринужденности в обращении с этим словом трудно придумать. Конструктивизмом обозначали и полное упразднение искусства, и производственное искусство, и искусство в производстве, и изделия из фанеры и жести, и упражнения с театральными макетами, и фотомонтаж, и кинохронику и т. д.

Эксплоатация термина была безответственна и безудержна.

Филологический корень слова (конструировать – строить) был удален. Слово утратило живое содержание. Зуб с удаленным нервом уже не болит. Так конструктивизм потерял для нас свое реальное значение. Остался только «изм».

Измами начинаются и оканчиваются разные течения.

В потоке же революции нас перестали занимать течения.

Однако конструктивизм в своем прямом значении слова имеет в наши дни глубокий жизненный смысл.

ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ НАТИСК

Самой основной чертой Октябрьской революции является принесенный ею гигантский организационный натиск, охвативший темную, трехпольную, полуразрушенную Россию. Об этом есть хорошие строки у Л. Троцкого.

«По крестьянской основе своей, – писал JI. Троцкий, – русская революция – уже в силу своих необъятных пространств и культурной чересполосицы – самая хаотическая и бесформенная из всех революций. Но по руководству своему, по методу ориентировки, по всей организации, по целям своим и задачам – она самая «правильная», самая продуманная и законченная из революций. В сочетании этих двух крайностей – душа нашей революции, ее внутренний облик».

И далее: «На видимой внешним глазом арене – хаос, половодие, бесформенность и безбрежность. Но этот хаос учтен и смерян. Его этапы предвидены. Законность их чередования предвосхищена и замкнута в стальные формулы. В элементарном хаосе бездна слепоты. Но в руководящей политике – зрячесть и бдительность. Революционная стратегия не бесформенна, как стихия, а законченна, как математическая формула. Впервые в истории мы видим революционную алгебру в действии.

Вот эта именно первостепенная черта, идущая не от деревни, а от промышленности, от города, от последнего слова его духовного развития – ясность, реалистичность, физическая сила мысли, беспощадная последовательность и твердость линии, – это основная черта Октябрьской Революции» («Литература и Революция», стр. 74).

Новая культурная обстановка целиком соответствует производственной пестроте и классовым прослойкам пооктябрьской России.

Как после всякой бури там и сям торчат огромные массивы и остовы вековых строений, созданных капиталистическим режимом, как религия, быт и т. д. Все эти противоречия, вскрытые Октябрем, вышли на поверхность и проникли также в искусство.

Перепахивание всего этого поля битвы началось тотчас после победы рабочего класса и захватило все области.

Искусство и, в частности, художественная литература остались несколько в стороне, ибо головной отряд победившего пролетариата пошел на хозяйство.

КУЛЬТУРНЫЕ РАЗВЕДКИ И «НАЖИМ»

Но разведывательные партии пошли также и в сторону искусства. Свою волю к организации новой культуры, к овладению позициями, занятыми классовыми врагами, они принесли и сюда.

Головной отряд рабочего класса взялся, как я сказал, за выпрямление Госпланом хозяйственных стихий Расеи. Социальный же со-

став разведывательных партий, которые пошли по линии искусства, был различен и не совсем совпадали цели: разгрома «маститых», художественных цитаделей, авторитетов и академий.

Но аналогично тому, как производственные классовые противоречия России вызвали со стороны пролетариата гигантский политический организационный нажим, такой же нажим с его стороны вызвало и литературное мешочничество старой, дробящейся в революции литературы, художественная «пестрота», «анархия интеллектуального производства», все объективно отразившее «стихию».

Обстановка всеобщего волевого подъема сблизила удары по старью, а урбанистический уклон Октября был с особой готовностью воспринят как лучшей частью старой интеллигенции, так и деклассированными группами, примкнувшими к пролетариату.

Леф и явился тем общественным слоем, где организационный, конструктивный пафос пролетариата был горячо подхвачен и перенесен на задачи литературы. Леф в лице своего комсостава – футуристов – ветвь лучшей, старой интеллигенции в силу своей прежней оппозиции к старому признанному искусству – теперь первый стал на позиции революционного искусства. Лефы, как общественная прослойка, ближе всех восприняли «направленчество» пролетариата, придав ему форму направленчества художественного, «идущего от города, от последнего слова его духовного развития, от промышленной техники, от ясности».

НОСИТЕЛИ ОРГАНИЗАЦИОННО-КУЛЬТУРНОГО НАТИСКА

И Лефы первые начали индустриальное обновление всяческого реквизита искусства, пытаясь связать проблемы искусства с задачами промышленной техники и быта Советской России.

Но по своим старым богемским традициям, наконец, по своим литературным традициям, по своей принципиальной «сдвиголо-гии» Леф не мог до конца художественно «учесть» реального смысла нажима на городскую технику.