О научной поэзии, о захвате знаний поэтическими средствами мечтали более полувека тому назад и французский «сциентист» Рене Гиль, и у нас Валерий Брюсов. Впрочем, мы могли бы эту нить протянуть в прошлое на два тысячелетия, к временам Горация или Лукреция Кара. Однако я думаю, что П. Антокольский ошибается, считая, что человек будущего предсказан Леонардо, Ломоносовым, Гёте. История не повторяется. Тот тип универсальности, объединяющей математическое и художественное мышление, в котором поэт видит облик будущего человека, будет иным. Кстати, Гёте не может быть отнесен к этому ряду, так как он не опирался на математическую интуицию в своих естественнонаучных занятиях. Мечты Антокольского красивы, они увлекают. Но они нереалистичны. Тот тип универсального гения, который был возможен во времена Леонардо да Винчи (XV–XVI вв.), определялся также и уровнем развития самой науки. Сегодня разветвленное развитие, дифференциация отдельных отраслей знания зашла так далеко, что никакой самый универсальный ум не в состоянии овладеть всеми отраслями даже одной науки, оставаясь на уровне ее самой. Даже разработка одних

математических проблем зашла так далеко, что трудно постичь все высшие аспекты интегралов Фурье и Лебега, линейные пространства Банаха, квазианалитическую функцию, сложнейшие уравнения тензорной геометрии и т.д. и т.п. Мне рассказывал один математик, с каким трудом ему самому на лекции приходится следить за развитием мысли академика А. Колмогорова. «Начало научного сообщения всегда возбуждает потоком новых идей, а потом даже специалисту становится трудно следить за тем, как каждая непрерывная функция любого числа переменных может быть представлена в виде суперпозиции функции – суммы и непрерывных функций одного переменного». Следуя пожеланию поэта, можно потратить немало бессонных ночей на составление алгоритма хотя бы для одного машинного перевода. Но, не будучи специалистом, легко соскользнуть на колею Велимира Хлебникова, который составлял математические таблицы судеб человеческих. Это – грустное свидетельство мистической «математики».

Кроме того, и в будущем объективные диалектические противоречия самой природы останутся отражены в науке о природе. И как ни велики наши устремления обеспечить при коммунизме формирование нового, гармонически развитого человека, не может быть снято противоречие между двумя видами познания человеком природы – чувственным и абстрактно-логическим, и не будет остановлено утонченное углубление специальностей и, наконец, победное шествие математики. Все нарастающее значение математических методов исследования природы неоспоримо. «Математизация» жизни зашла так далеко, что не столько поэзия захватывает у математики новые области, сколько, наоборот, математика захватывает целый ряд слов и понятий нашей обыденной жизни. Информация, вероятность, странность – эти и многие другие слова, к которым мы привыкли в обыденной жизни, сегодня «захвачены» математиками, и им придано уже совершенно другое значение. Да и что там странность, когда даже демон – уже не демон Байрона и Лермонтова, а «демон» Максвелла^*. Из поэтического образа он превратился в некое существо, которое подстерегает возле отверстия молекулу газа, чтобы «опровергнуть» второй закон термодинамики. С другой стороны, Б.В. Томашевский перенес в филологию только одно понятие

* Гипотетическое разумное существо микромира, главный персонаж мысленных экспериментов британского физика. – Прим. ред.

из строительной механики – «сопротивление материалов», да и то не в виде понятия, а в виде метафоры.

Итак, информация стала краеугольным понятием кибернетики. Недавно я спросил в связи с исследованием вопроса о славе и известности одного математика, автора книги по теории информации и вероятности: «Можно ли, по вашему мнению, использовать некоторые схемы (разумеется, не рискнул сказать уравнения, нет, схемы!), выработанные в кибернетике, для анализа понятия славы и известности как формы умножения информации с учетом кибернетического понятия «помех»?» – «Помилуйте! – воскликнул с изумлением мой собеседник. Да это будет чистое кощунство. Нет, вы, писатели, пожалуйста, оставьте в покое и кибернетику, и теорию вероятности, и теорию информации и т. д.». Я робко намекнул, что мне не совсем чужды некоторые разделы высшей математики. «Тем более, – сказал он, – вы должны понимать, что нельзя смешивать то, что находится в разных плоскостях».

В логике движения мысли по рельсам математики есть та принудительность, форсированность выводов, которые так пленяют всякого ученого и парализуют возражения. Это та же форсиро-ванность, что была в средневековой логической машине Раймунда Луллия, в арифмометре Паскаля, в современной электронносчетной машине. Все это рельсовый транспорт мысли, который вас доставит к истине, как к конечной станции назначения. Сойти с математических рельсов – значит утратить дорогу к истине. Вот почему ученые не любят вторжения в специальные области и не любят «свободного поэтического полета» в неумолимом «царстве математических символов». Когда три академика выступили против свободно-поэтических рассуждений Мариэтты Шагинян о теориях времени математика Козырева, то поистине в их гневе можно было расслышать нечто напоминающее слова Архимеда, который, по известной легенде, ответил римскому воину, вторгшемуся в его дом в Сиракузах: «Noli lurbare circulos meos!» – «He трогай моих чертежей!» В данном случае «чертежи» – научные факты, доказательства, методы, решения. Мне нравится поэтический сциентизм Ша-гинян, то есть ее умение художника вкусно, поэтически преподать некоторые научные истины и самый процесс освоения их писателем. М. Шагинян присущ как бы особый «талант освоения». Жаль, что ученые в своем ответе, оспаривая научные выводы писателя,

не поддержали вот это важное для нашей культуры стремление и литературы осваивать некоторые области науки.

По правде говоря, ученые вообще недолюбливают литературных популяризаторов отдельных областей науки. Если к такому вторжению литературы сравнительно терпимо относятся медицина, биология, минералогия, то уже куда более ревнивы математика и физика. Это понятно. В этой сфере перевод абстрактных понятий в конкретные образы невольно заставляет ежиться. А большинство математических символов – как языка науки о величинах – просто непереводимо на другие языки. Ученым легче овладеть и совместить со своей специальностью литературные данные и приемы, нежели поэту войти в лабиринты современной высшей математики. Норберт Винер, основатель кибернетики (которая неожиданно ярким светом осветила и произвела подлинный переворот в биологии, лингвистике и других, казалось бы, далеких областях), является не только выдающимся математиком, но и талантливым литератором (хотя и с некоторым оттенком нарциссизма). Одно время Норберт Винер (1917–1919 гг.) работал в качестве журналиста. Написал и автобиографические книги («Я – математик», «Бывший вундеркинд»).

Нет, я думаю, что ученые более правы, нежели литераторы и поэты, когда оберегают специфику своих методов в своих областях знаний.

Итак, там происходят события, которые не могут не наэлектризовывать наше воображение. Физика элементарных частиц не только «завоевала» химию. Она подошла к живому веществу – к биологии. Человечество вот-вот уже стоит на пороге совершенно новых, чрезвычайных открытий, которые вручат нам универсальные ядерные микроключи к процессам, происходящим в живом веществе, в том числе и в человеке. Но пусть философов и поэтов не гипнотизирует это торжественное шествие интегралов, холодных, как само космическое пространство.

Математика с ее символами – это мир величин. Но существует и мир качеств. Известны многочисленные попытки западноевропейских математических логиков и логических позитивистов возвысить математику и формальный логический анализ (в частности, слов у

семантиков) над таким философским методом, который извлекается в природе самого содержания, над такой философией, которая сама конструирует свой путь.