– В каком смысле?
– А вот я вам предлагаю произвести такой опыт. Войдите в любую массовую библиотеку и задайте библиотекарю следующий вопрос: «Каких писателей больше всего читают?»
– Ну, вероятно, Толстого, Шолохова.
– Не будем гадать. Тут требуется широкая статистика общественного мнения. Но относительно одного я готов с вами держать пари
на все, что вам угодно: критики будут на последних местах. Причем не только наши. Их, может быть, будут брать чаще педагоги или лекторы для своих нужд. Нет, сравните, сколько сегодня читателей берут домой Пушкина и Белинского, Толстого и Чернышевского, и вы убедитесь, что последних читают вдесятеро меньшее количество людей. По крайней мере, я не знаю человека, который бы для собственного удовольствия, просто «как роман» перечитывал бы «Литературные мечтания». А вот Пушкина берут, чтобы вместе с ним идти в жизнь. Его словами объясняются в любви, образуют себя как нравственную личность. Не подумайте, что я хоть в малейшей степени недооцениваю силу Белинского как писателя. Нет, я влюблен в него. Он мой бог так же, как и Герцен. Но я хочу сказать, что я особый читатель. Меня так же смогут разволновать абстрактные понятия, которыми оперирует критика, наука, как и конкретные образы, составляющие оружие художника. Но люди, подавляющее большинство людей, все-таки устроены так, что образность, то есть конкретность, осязательность, наглядность, – все это доступнее, ближе нашей человеческой натуре. Я знаю, что и чистые научные идеи могут приобретать невероятную силу, если они захватывают и превращаются в действия миллионов людей. Ближайший пример – идеи Маркса и Ленина. Но это опять особый вопрос – о жизни научных идей. И очень интересный вопрос. Сейчас я хочу вернуться к жизни литературно-критических сочинений. Они, конечно, находятся в менее благоприятных условиях с точки зрения своего выживания по сравнению с произведениями художественными. Нашему обществу, которое заинтересовано в распространении критической публицистики хотя бы как социально-педагогического материала и для поддержания известного направленного равновесия в развитии всего литературного организма, приходится прибегать к некоторым мерам протекционистского характера.
– Что вы этим хотите сказать?
– А то, что книги критиков, как товар, не обеспечивают расходов, затраченных на его изготовление, включая сюда гонорар, редактирование, типографские расходы, бумагу и т. п. Не умеем мы завоевать читателя, и приходится государству выводить нас на улицу за руки, как малых детей. Известно ли вам, например, что ни одна книга современного критика на современные темы (я не считаю изданий, связанных с юбилейными датами), я подчеркиваю, ни одна не сумела
себя окупить и потребовала дотации? В наше время, если книга издается тиражом менее тридцати тысяч экземпляров, она нерентабельна и поэтому невыгодна для издательства.
– Да вы, братцы, оказывается, нахлебники, литфондовские иждивенцы? Так за что же вас писателям любить?
Мы рассмеялись.
– Ну, не иждивенцы, конечно. Я, может, сгустил краски. Но, по правде говоря, я слышал (об этом выспрашивайте издательских работников – это уже не моя стихия), рядовая книга критика, выходящая обычно тиражом тысяч в десять или, самое большее, двадцать, такая книга требует доплаты от издательства.
– Что же вы предлагаете?
– Я предлагаю прежде всего посмотреть в корень, изучить все стороны предмета, прежде чем делать какие-либо размашистые выводы. У нас одно время ими увлекались. В течение многих лет считалось, что данный литературный жанр вообще отстает. А не настала ли пора или укрепить людьми, талантами эту область или же пересмотреть условия работы недоимщиков.
– Ну, а что вы лично считаете недостатком в работе критиков? Как бы вы ее хотели повернуть?
– Постараюсь ответить совсем коротко.
– Да вы и так нам испортили весь вечер своим сатуратором, – сказала одна из женщин, смотревших на бледный пучеглазый телевизор.
– Прежде всего необходимо разукрупнить понятие критики. Есть множество видов и форм внутри этого жанра, подобно тому как внутри понятия поэзии существуют и эпос, и лирика, и поэтическая драма и элегия, и ода и т.д. и т.п. У нас господствуют на критику явно упрощенные взгляды. Под этим «титлом» мы обычно разумеем некое произведение, представляющее собой нечто среднее между статьей, разбором, приговором и ближе всего напоминающее распространенную резолюцию «по делу писателя такого-то». Как во всякой резолюции, здесь существует преамбула, или общая вводная часть, существуют мотивировка, указания на положительные и отрицательные стороны и, наконец, выводы, которыми должны руковод-
ствоваться и писатель на будущее, и читатель при чтении данного произведения. Я нисколько не отрицаю важности подобного вида критики внутри общего жанра.
– Но что-то вы говорите об этом виде не очень уважительно. Я бы сказал, даже иронически. А это неправильно. Нам позарез нужна боевая, партийная, наступательная критика. Пожалуй, именно публицистичности и не хватает нашей критике.
– Тогда, значит, я неправильно выразился, если вы меня неправильно поняли. Но я не говорю о содержании, о характере критики. Я сейчас хотел сказать о другом: о ее содержательной форме. Это имеет большое значение. И прежде всего для дружбы критика с читателем. Критика может и должна быть научной, публицистической. Но она не имеет права быть вялой и скучной. Когда я говорил о том, что мы избрали себе за образец писание резолюций, я именно это имел в виду. Этим и только этим можно объяснить, что множество статей может быть подписано любым именем или могут быть перепутаны имена. В том-то и беда, что мы сами, критики, стремимся создавать произведения обезличенного типа, в пределах общепринятых стандартов. Мы, как люди со своими вкусами, со своим слогом, наконец, иногда поистине прячемся за эти стандарты. Мы думаем, что за нас должны говорить обезличенные идеи. И мы сами должны ими управлять, словно марионетками, откуда-то из-за сцены.
– Опять мне не совсем ясно ваше отношение к идейному содержанию критики. Мне не нравится это словечко – «стандарты», – сказал я. – Конечно, бывали годы, когда нам мешала известная нивелиро-ванность суждений. Но примите во внимание, что критика не только искусство, но долею и наука. А суть науки в том, что для нее истина одна. Одна для всех. Если угодно, идея кратности и стандарта лежит в глубине математических истин.
– Как вам не стыдно упрекать меня в том, что я представляю природу научной истины как якобы «стандарт»! И это говорите вы, Корнелий Люцианович! Поймите наконец меня, что критика – это не «жанр общих мест». Критика – это прежде всего мышление. Поймите, что критика – это талант, это совесть, это любовь к искусству. Я мыслю – значит, я критикую, так можно перефразировать Декарта. Критика – это не информация, не повторение газетных фраз и чужих мнений, не кокетство фразы. Это мышление и открытие. Когда-то Чехов высмеивал
общие места, приводя в качестве примера такие фразы, как «Волга впадает в Каспийское море», «Лошади едят овес и сено» и т. п. Нашего брата критика губит рутина, привычка к общим фразам, вроде того, что «жизнь ежечасно рождает новые явления», что она «насыщена борьбой», что «советские люди растут и развиваются на наших глазах», что «нужна идейная зрелость», что «повторение – мать учения» и т.д. и т.п.
Нет, действительно, жизнь в этих стандартных словесных упаковках, к которым мы так привыкли, начинает выглядеть такой невыразимо скучной и унылой, что понимаешь душевную горечь и гнев поэта, который мог бы повторить о себе словами Блока:
Печальная доля – так сложно, Так трудно и празднично жить. И стать достояньем доцента, И критиков новых плодить.
И потом нас заедают иерархические проблемы: выяснение того, кто просто талантливый, кто выдающийся, кто великий, кто величайший, кто известный, кто знаменитый и т. д. и т. п.
В прошлом году один писатель (я даже могу назвать его фамилию) показал составленную им ради шутки замечательно остроумную таблицу или список чуть ли не ста эпитетов для иерархического измерения различных писателей. Я помню, что этот список начинался словами «лучший», «талантливейший» и кончался, кажется, «пошедший навстречу» и т. д. А ведь есть же критики, которые доказательству того, что такой-то поэт является лучшим и талантливейшим или, наоборот, такой-то был «недопонимающим», посвятили всю свою литературную жизнь. Послушайте, вы согласны, наконец, с тем, что критика – это не аптека и что она не должна заниматься взвешиванием ценностей искусства на граны, как на аптекарских весах?
