— Это уже не фронт, — прошептал Орлов. — Это бойня. Плотность населения — минимум тысяча на квартал. И мы даже не знаем, кто где жив.

— Они готовились, — тихо сказал Люк. — И они не защищаются. Они зачищают. Нас.

— Гуманитарный сектор молчит. Радио отрублено.

— Значит, мы работаем так, как умеем. Клин. Потом — рассыпка. Поджимаем снизу и снизу же выходим к телецентру.

— Это зона пленных и казней, — напомнил Орлов. — Там их держали. Там — кровь.

— Там — столица.

Атака началась в 03:37.

Первые штурмовые группы зашли через парк. Он когда-то был сквером у университета, где играли в шахматы под баобабами. Теперь — выжженная площадка. Брусчатка в крови. Стволы деревьев — прострелены. Птиц больше нет. Только крики. Только бетон.

Группа жандармов пошла по левому флангу. Старая Жандармерия — те, кто ещё помнил улицы в их довоенном названии, — пробирались молча. Они шли не на победу — они шли домой, и в этом была сила. В 04:22 они вышли на «линию». Это был перекрёсток — забаррикадированный, засыпанный гравием, перекрытый автобусами. Пулемёты били с двух сторон. Снайперы работали от трубы до трубы, от козырька до карниза. Жандармерия остановилась. Слева от них — школа, в которой держали заложников ещё при Мбуту. Справа — почтовое отделение, в подвале которого располагался командный пункт нового батальона генерала.

Именно сюда прибыл остаток отряда "Головорезов" Секи — ветераны Родезии, ЮАР, англичане, боевые фанатики. Они не воевали. Они зачищали. Убивали молча.

— Контакт! Правый фланг! — рявкнул один из бойцов Дюпона. — «Южные» сели в капонир!

И началось. Пули били по воздуху, как иглы. Звук — острый, режущий. Сломанные витрины осыпались. Один из бойцов Дюпона — шахтёр из Кила Мой, по прозвищу Фарго — получил в шею. Упал, как мешок. Не вскрикнул. Только удивился. И умер.

— Не стоять! Не стоять! — Дюпон кинулся в сторону, вжимаясь в стену.

Орлов дал очередь из FA-MAS по крыше, увидел, как с неё свалилась фигура. Не крикнула. Просто — упала.

— Они на пределе, — сказал он. — Это не бой. Это вырезка.

— Тогда режем в ответ.

В 05:10 Жандармерия прорвалась внутрь школы. Внутри — тишина. Потом — крики. Женщины. Один мальчик — с выжженным плечом — полз по полу.

— Где остальные?

— В подвале… в подвале они… — и он потерял сознание.

Подвал зачищен. Там — казнённые. Связанные. Простреленные. Без глаз. На стене углём:

"Страх — лучший учитель".

К 06:00 перекрёсток был взят. Сопротивление разбежалось. Те, кто не бежал — были убиты. Но не добиты. Их не расстреливали. Только лишали оружия. Кто-то молил о пощаде. Кто-то молчал. Кто-то — смеялся, глядя в небо. И тогда, впервые за весь бой, Дюпон сказал:

— Довольно.

— Что? — переспросил Орлов.

— Не стреляем. Кто жив — останется жив. Пусть они увидят: это не резня. Это выбор.

— А если они снова…?

— Тогда я скажу: мы предложили им шанс. Пусть откажутся сами.

Он повернулся. Посмотрел на перекрёсток. Он был не в крови — он был в грязи, в ошмётках, в проклятиях, в ошибках.

И он прошептал:

— Мон-Дьё — ты ещё не пал. Но мы идём к тебе. Не чтобы убить. Чтобы спасти.

И город… замер. До рассвета оставался час. И в этом часе был весь мир.

К утру последний дым над Мон-Дьё клубился не от взрывов, а от обугленных остатков человеческих усилий — поджоги, сожжённые покрышки, ветошь, которой местные жители пытались заслонить окна от снайперов. Бой шёл уже не за территорию. Бой шёл за понятие победы. А это был самый опасный из всех возможных видов боя.

Оставшиеся отряды генерала — смешанные: остатки регулярных сил, мобилизированные, наёмники — перегруппировались ближе к правительственному кварталу, где начиналась зона абсолютной жесткости. Там ещё не было штурма. Но уже стояла стена тишины.

Дюпон, стоя у импровизированного командного пункта на крыше бывшей гостиницы, смотрел в сторону дворца. Не потому, что он был близко. Потому что всё шло туда. Как в воронку. Как в жерло.

— Внутри — живые, — сказал Орлов. — Но не сопротивляются. Похоже, ждут.

— Не штурмуем, — ответил Дюпон. — Пока.

— Они не будут ждать вечно.

— А мы не будем торопиться.

К этому моменту у Дюпона не было флангов. Центр был зачищен, запад отступил, юг лежал в пепле. Вся карта города теперь была серой — не занятая, не освобождённая, а прожжённая. Ни одна улица не осталась прежней. Даже названия исчезли. Бой не стер их — их стерла сама память.

В этот момент поступила весть: на юго-западной окраине, у моста, вышла группа гражданских с белыми повязками. Среди них — врачи, двое детей, женщина с ампутированной ногой и человек в рясе.

— Гатти? — спросил Дюпон.

— Жив, — подтвердил связной. — Он вёл их сам. Вышли под обстрелом.

Люк прикрыл глаза.

— Значит, мы ещё люди.

Бои к этому часу были точечными. Снайперские дуэли, ночные вылазки, попытки поджога складов с гуманитарной помощью. Но фронта не было. Была сеть напряжения. Всё могло вспыхнуть снова — в любой момент. Как заминированная тишина.

По городу начали ползти слухи:

— генерал сдался,

— генерал мёртв,

— генерал уже в бегах,

— генерал готовит последнюю речь.

Никто не знал. Но все чувствовали: конец близок, но не конец войны. Конец её первого акта. Акта, где слово "победа" стало запачканным термином.

— И что дальше? — спросил один из жандармов. Местный, молодой. — Если они бросят оружие?

— Тогда мы не стреляем, — ответил Дюпон.

— А если нет?

Он не ответил. Потому что знал: ответ — не в приказах, а в руках тех, кто уже не верит приказам.

Днём штаб получил радиосигнал с внутренней частоты Совета. Немного искажённый, короткий, но ясный: «Вы — не освободители. Вы — просто другие убийцы. Но если у вас есть лицо, покажите его на площади.»

Это был не зов. Это был вызов. Это было приглашение в ад, но уже по правилам тех, кто проиграл и решил проиграть красиво. Дюпон приказал отвести основные силы от здания дворца — не заходить, не стрелять, не демонстрировать силу. Только стоять. Смотреть. Ждать.

Орлов, хрипло выругавшись, спросил:

— И мы оставим их?

— Нет, — ответил Дюпон. — Мы дадим им выбрать.

— Они не выберут.

— Тогда мы будем свидетелями.

Так закончился день, который мог бы стать финалом, но не стал. Потому что настоящие финалы — не в штурмах, а в отказе от них.

Дома стояли с выбитыми окнами, улицы были усыпаны обломками, в воздухе пахло гарью и лекарствами. Город был не разрушен — он был обезвожен. Усталый, пустой, полурастворённый в собственном страхе. Но в этом разорванном пейзаже появились первые признаки жизни.

Гуманитарный штаб развернули в здании бывшей библиотечной школы, напротив обвалившегося рынка. Её окна были заколочены, стены расписаны лозунгами обеих сторон, но здание всё ещё держалось. Серафина вошла в него как человек, знающий, чем пахнет начало надежды.

— Мы открываемся, — сказала она коротко, обращаясь к уцелевшим волонтёрам. Её голос был хриплым от пыли, но ясным. — Сначала раненые. Потом — дети. Потом — все остальные.

— У нас нет регистрации, — ответил молодой санитар. — Нет списков. Нет норм.

— У нас есть вода. У нас есть бинты. У нас есть руки. Этого достаточно.

Она говорила просто, не отдавал приказы - возвращала порядок.

Гатти появился через полчаса. Он был усталый, седой, в пропитанной потом сутане. Но в его глазах горел тот самый огонь, который отличает живого священника от говорящей тени.

— Я говорил с ними, — сказал он Серафине. — Они боятся, но хотят верить. Они устали бояться больше, чем устали от войны.

— Тогда нам есть с чем работать, — кивнула она.

— Им нужна правда.

Первые пришли женщины. Одна — с ребёнком, у которого не было глаза. Другая — с тремя дочерями и вырезанной на шее буквой "П" — меткой "предательницы", выжженной солдатами Н’Диайе.