Цель — центральный рынок. Некогда торговая зона, теперь — логистический узел, склад оружия и укрепленный район. Кто контролировал рынок, контролировал центр. И не только физически. Психологически. Это был символ.

— Первая группа — с севера. Орлов, ты через улицу Гаога. Вторая — через пожарную часть. Вход с запада. Броневик — уходит последним, — коротко и чётко скомандовал Дюпон.

Штурм начался в 10:17.

Первые выстрелы раздались у склада специй. Кто-то выстрелил в воздух, испугавшись теней на крыше. Эхо прокатилось по прилавкам, и в ту же секунду началось настоящее: автоматные очереди, крики, маты, лязг металла, грохот срывающихся ставней. Рынок ожил. Он не защищался — он атаковал.

Из лавок выбегали люди с оружием. Кто-то в гражданском, кто-то в охотничьем камуфляже. Были и подростки — 14, 15 лет. С глазами, в которых уже не было ни детства, ни страха.

Орлов ворвался с востока. Его группа вырезала первую огневую точку у палаток с тканями. Один из бойцов, жандарм по имени Траоре, получил пулю в живот — шёл, согнувшись. Падать не хотел. Не в этом бою. Его подхватили. Унесли. Он не кричал.

На крыше было жарко. Линия прицела дрожала от жары. Один из наёмников — южноафриканец, бывший из отряда Секи — вел огонь из-за водостока. Орлов его увидел первым. Один выстрел — и всё. Тот рухнул, голова ударилась о бетон, оставив тёмный след.

— Очереди на третьем ряду! — крикнули снизу. — Прилавки — заминированы! Они ждут нас в центре!

Рынок был ловушкой. Каждая тележка, каждый мешок с зерном, каждый брошенный холодильник могли взорваться. И взрывались. Один — возле колонны. Второй — под ногами бойца. Третий — под машиной. Пыль, дым, крики. И всё же — они шли.

— Мы не можем пройти через центр, — произнёс Орлов в коммуникатор, укрывшись за бетонным козырьком.

— Не нужно. — Голос Дюпона был твёрдым. — Задача — замкнуть. Окружить. Не уничтожить. Сломать дух, не тела.

— Ты романтик, — отозвался Орлов. — Эти парни не сдадутся. У них пули вместо пищи.

— А у нас? — Люк обернулся. Перед ним — группа шахтёров. Местные. Босые. Пыльные. С автоматами и кастетами. — У нас дети вместо будущего?

Ответа не было. Тогда он приказал:

— К рассвету взять рынок. Но не выжечь. Убедить. Сломить. А не затоптать.

К полудню они взяли южный вход. Лавки были завалены, мешки с мукой — разорваны, тела — между овощами, под тентами, как будто смерть сама пыталась спрятаться.

Дюпон вошёл первым. Рядом — мальчик. Около шестнадцати. У него в руке был нож. Взгляд — пустой. Грязь на лице. Кровь — не его. Люк остановился. Вынул сигарету. Подал.

— Куришь? — спросил он по-французски. Мальчик не ответил.

— Я тоже не курил в шестнадцать, — продолжил Люк. — Потом начал. Когда понял, что дальше — хуже.

Мальчик стоял, молча. Потом… бросил нож. Повернулся. Побежал. Не от страха. А потому, что всё, что он хотел защитить — уже лежало на плитке в виде мёртвых друзей.

Люк присел. Поднял нож. И положил на прилавок.

— Один минус, — сказал он. — И одна душа осталась.

В этот день центр не пал. Он выдохся. Патроны кончались. Люди уставали. Вода была грязной. Адреналин — испарялся. Смерть — становилась банальной. Это и было поражение. Не в том, что их победили. В том, что больше не за что было умирать. В четырнадцать часов — рынок был под контролем.

Орлов сидел на ступенях. Курил.

— Нам повезло, — сказал он. — Или они устали.

— Они не устали, — ответил Люк. — Они посмотрели на нас — и не увидели врага.

— А кого увидели?

— Себя. Через десять лет. Через три войны. Через тысячу похорон.

Он сел рядом. Тихо.

— Мон-Дьё не сдан. Он — открылся.

— А дальше?

— А дальше… штурм.

Они замолчали. На фоне разрушенных рядов, между телами, среди пепла и дыма. И рынок, некогда центр торговли, теперь стал центром понимания: не всегда нужно победить, чтобы выиграть, иногда — достаточно остаться человеком.

С наступлением вечера западные районы столицы начали дрожать не от выстрелов, а от ожидания. Ветхие кварталы, вытянутые вдоль холма, до последнего момента оставались нейтральными. Ни армия генерала, ни силы Дюпона не вошли сюда первыми. Эти улицы не были стратегическими: ни шахт, ни радиостанций, ни административных зданий. Только люди. Много людей. Слишком много для войны.

Когда Орлов доложил, что с запада выдвинулась колонна из самодеятельных отрядов — вооружённых, разношёрстных, под командованием местного активиста по имени Марсель Бама, — Дюпон понял: момент настал. Запад был больше не пассивной массой, а силой, готовой решить исход. И эта сила пока не выбрала сторону.

— Контактировать немедленно, — приказал он. — Без оружия. Лицом. Не как солдат. Как человек.

Жандарм выпрямился. На его лице отразилась смесь согласия и брезгливости:

— Это пахнет переговорами. А не боем. Мы рискуем.

— Мы уже в аду, — тихо ответил Дюпон. — В аду лучше говорить, пока ещё есть кому.

Связной встретился с Бамой в полуразрушенной школе. Класс истории — на стенах порванные карты, портреты революционеров и затёртая доска. На ней кто-то углём написал: "Мир мёртв, но ещё слышит."

Бама сидел на столе, в камуфляже, с автоматом в руках и красной повязкой на запястье.

— Вы — Дюпон? — спросил он, не вставая.

— Я. Но не тот, о ком вам шепчут командиры, — ответил Люк. — Я не иду за рудой. Я иду за городом. Чтобы он остался жить.

— Говорите красиво. Но вы чужой.

— Я здесь дольше, чем все ваши англичане. И я не стреляю первым.

— А если выживут ваши? Что потом? Французы вернутся?

Дюпон сел на ближайший стул. Он не спорил, просто сказал:

— Когда вы начнёте умирать за идею, которую не разделяет никто, кроме вас самих — тогда вспомните, кто первый предложил остановиться.

Бама молчал долго. Потом спросил:

— Вы дадите нам оружие?

— Нет.

— Вы разрешите нам говорить?

— Да.

— А стрелять?

— Только если в вас стреляют.

— Значит, мы ничья армия.

— Значит, вы люди.

Колонна Бамы осталась на границе квартала. Они не стреляли. Но и не ушли. Они смотрели. Слушали. Некоторые начали помогать: вытаскивать раненых, тушить пожары. Это был не союз. Это было доверие. И его хватило. В ту же ночь на одной из улиц появился плакат: "Мы не с вами. Мы не против. Мы — за жизнь."

Это была настоящая победа Дюпона, без выстрела. К утру запад не пал - он остался стоять, своим именем, своей правдой, своим выбором. Ни за генерала, ни за Дюпона, за себя. И в этом был самый честный поступок войны.

— Как ты это сделал? — спросил Орлов.

— Не сделал. Просто не разрушил, — ответил Люк. Он посмотрел на город. — Некоторые стены лучше не штурмовать. Лучше — постучать.

В это утро дым над городом стал легче. Не исчез — нет. Но как будто в нём стало меньше злобы. Слева — пепелище центра. Справа — руины юга. Сзади — воспоминания Кинганы. Впереди — президентский квартал. И между ними — люди.

Столица не падала. Столица — затягивала.

После того как юг был частично зачищен, а рынок удержан, силы Дюпона оказались на пороге следующей артерии — перекрёстков Республики и Колониальной, центральной оси, пересекающей два старых района: Жардин и Университетскую террасу. Эти улицы давно уже потеряли названия — местные называли их «дорогой к моргу» и «линией без окон». Именно здесь находился второй эшелон обороны Временного Совета, организованный по английскому уставу, но с африканским ожесточением.

На этом рубеже войска генерала установили подземную сеть баррикад: между домами протянуты коридоры, лестницы заминированы, на крышах сидят снайперы, внутри домов — пулемётные гнёзда. В подвалах — топливные канистры. Сам город был превратился в ловушку, в шахматную доску, где каждая пешка — с сюрпризом.

Дюпон прибыл на рубеж поздно ночью. По улицам ползли огни, но не прожектора — дым. Город горел в нескольких точках, но дым был не огонь, а след — от взрывчатки, от самодельных мин, от бензина в бутылках, которые швыряли с крыш.