— Боишься?

— Да, — не стал врать тот.

— И правильно, — кивнул Жоэль. — Я тоже боюсь. Только те, кто боится, умеют не терять голову.

— А вы… Вы, когда поняли, что это война настоящая?

Жоэль улыбнулся без веселья, глядя в угасающий огонь.

— Когда впервые увидел деревню без собак. Понимаешь? Даже псы ушли. Значит, человек — последний.

В штабе Дюпон сидел с Грегуаром напротив друг друга, разделённые картой, на которой больше не оставалось чистого места. Грегуар наливал кофе из металлической фляги, стуча крышкой по стенке — звук был глухим.

— Как думаешь, сколько выйдут против нас?

— Не знаю, — ответил Дюпон. — Может, тысяча. Может, десять. А может — ни одного.

Грегуар фыркнул.

— Думаешь, сбежали?

— Думаю, боятся. Но это не главное.

Он посмотрел в окно.

— Главное — чтобы мы не испугались.

Серафина, вернувшись в медицинский сектор, уложила последних детей в укрытии, подкинула углей в очаг и села на пороге, устало положив ладонь на колено. Ей казалось, что дыхание города слышно отсюда — не рёв, не механика, а что-то подземное, глухое, как нерв в зубе, который не вырвать. К ней подошла женщина — одна из тех, кого она лечила ещё в Кингане.

— Скажи, мэм… А если они нас убьют?

Серафина повернулась медленно, и в её голосе не было колебания:

— Значит, хотя бы умрём рядом. С теми, кто стал нам семьёй.

На рассвете, когда первые бледные лучи начали прорезать небо над Мон-Дьё, лагерь поднялся. Никто не говорил, люди собирались молча: затягивали ремни, проверяли оружие, пили остатки воды, каждый знал, что впереди и уже сделал выбор.

Дюпон шёл первым. За ним шли не солдаты, не армия - народ.

ГЛАВА 13

Мон-Дьё встречал наступление рассветом — тёплым, слепым, будто город сам не хотел видеть, что на него идёт. На южной окраине, в районе Ля-Ферьер, воздух был насыщен гарью и копотью ещё с ночи: здесь жгли старые шины, здесь горели мусорные контейнеры и здесь, ещё до первых выстрелов, в воздухе пахло кровью.

Колонна Дюпона остановилась на расстоянии пятисот метров от южной заставы. Не потому, что это была граница города. Потому что там — начиналась другая страна. Мон-Дьё под контролем генерала был не просто укреплён — он был превращён в ловушку: каждая улица, каждый переулок, каждый обгоревший балкон, с которого свисали чёрные флаги с пылающим символом Цветка Солнца, был как порез — не глубокий, но заражённый.

— Восемь огневых точек на фасадах. Один миномёт на крыше магазина. — Орлов говорил негромко, почти шепотом, словно знал, что даже тени в этом городе могут слушать. — Внутренний двор перекрыт грузовиками. Есть тепловые сигнатуры — трое, максимум четверо. Остальные — дальше. Подтверждаю: засели основательно.

Люк Огюст Дюпон стоял рядом, не двигаясь. Он смотрел в сторону города, как смотрят на дом, который когда-то был родным, а теперь — враждебен. За его спиной стояли бойцы — бывшие легионеры, шахтёры с оружием, жандармы, добровольцы. Каждый из них знал, что значит идти в город, который ждёт освобождения.

— Нам нельзя штурмовать лоб в лоб, — произнёс Люк. — Нас ждут. Они хотят, чтобы мы ввязались в прямую атаку, чтобы затем вырезать нас во дворах. Городу всё равно, кто победит. Но люди — ещё не решили, кто они.

Он присел у карты, расстеленной на капоте. Указал:

— Обходим справа, через канализацию и теплотрассу. Штурмовая группа — Орлов, жандармы и группа Каве. Поддержка — миномёты и один броневик. Огонь — только по подтверждённым целям. Местное население не трогать. Не сейчас. Никаких "превентивных зачисток". Они не враги. Пока.

— А если откроют огонь? — спросил жандарм, лысый, с лицом резаным, как карта Чада.

— Тогда действуем как учили. Но в лицо — не стреляем, если не вынуждены.

Он не сказал: потому что это морально. Он не сказал: потому что мы не звери. Он просто знал: в этом городе каждый выстрел — это не просто смерть. Это заявление.

Первый взрыв прозвучал не со стороны наступающих, а изнутри города.

Склад боеприпасов, по слухам — захваченный вчера повстанцами, сдетонировал на южной окраине. Столб дыма поднялся над жилыми кварталами, как воронка, и в этот момент над Мон-Дьё впервые с начала конфликта завыла сирена — старая, французская. Её вой был не предупреждением — он был похоронным маршем.

Именно в этот момент Дюпон отдал приказ:

— Вперёд. Первый периметр. Медленно. Без шума.

Отряд вошёл в Мон-Дьё с юга. Улицы, некогда пыльные, теперь были вымыты дождём, как будто город пытался спрятать следы прежнего правления. Над крышами клубился дым, и в этом дыму силуэты зданий казались расплывчатыми, будто воспоминания о времени, когда столица была столицей, а не ареной.

Жандармы первыми заняли перекрёсток у автостанции. Старое здание, насквозь прострелянное, но всё ещё стоявшее. Из окон — ни одного движения. Только в подвале — шорох. Тени. Люди.

— Там дети, — прошептал один из бойцов, приложив ухо к двери. — И женщина. Возможно, трое.

— Выводите, — приказал Люк. — Но тихо. Без паники.

Пока жандармы работали, Орлов, со своей группой, уже проникал на крышу магазина. Снайперы на углу не ожидали удара с тыла. Трое вырублены — нож, приклад, тишина. Один пытался поднять тревогу, но получил прикладом в горло и рухнул, хрипя, не издав крика.

— Крыша зачищена, — прошипел Орлов по рации. — Переходим к фасаду. Ожидаем контратаку.

Она не заставила себя ждать. Из подвала соседнего здания вылетела очередь — длинная, слепая, яростная. Пули изрешетили стену у ног бойцов, один упал, ранен в плечо. Второй — прикрыл его щитом, поднятым из кузова старого броневика. Ответный огонь — короткий, выверенный. Люк знал: шум — враг. Каждая вспышка — крик, который зовёт остальных.

— Не лезем внутрь, — скомандовал он. — Нам не нужны герои. Нам нужен город.

Через минуту в подвал полетела дымовая шашка, и через две — оттуда начали выходить. Сперва — с поднятыми руками. Потом — волоком. Двое из врагов — мобилизированные подростки. С глазами, в которых уже не было страха. Только растерянность. И пустота.

— Их используют, — сказал Орлов. — Как щит. Как мясо.

— Это и есть война, — отозвался Дюпон. — Но пока они живы — у нас ещё есть шанс.

Пока южные кварталы переходили под контроль, в центре уже поднималась паника. Слухи, как обычно, обгоняли события: "Дюпон расстреливает", "жандармерия казнит", "Цветок пал". Никто не знал, что правда. Но все знали: город дрожит. И в этой дрожи — шансов всё меньше.

Ветер принёс запах гари. На востоке снова вспыхнули пожары. Возможно — поджог. Возможно — отвлечение. Но Дюпон понял: пока он зачищает юг, центр мобилизуется. Генерал отступать не будет. Он будет драться. До последнего квартала. До последнего кирпича.

— Мы должны идти дальше, — сказал он. — Идти быстро.

— Люк, — Орлов подошёл, сняв шлем. На лице — кровь, но не его. — Центр ещё держится. Но если не возьмём рынок до вечера — потеряем юг снова. Они стягивают силы оттуда. И с востока идут колонны. Повстанцы. Местные.

— Местные?

— С запада. Из бедных кварталов. Их подняли. Против нас. Мы стали "армией чужаков". Надо говорить. Не стрелять. Или...

Он не договорил. Но Дюпон понял. Война входила в фазу, где оружие — уже не аргумент. Где слово становится пулей. Где лица врагов — это лица бывших соседей. И если он не успеет — эта война станет не политикой, а резнёй. Он посмотрел на город. На трещины в стенах. На пепел. На глаза тех, кто вышел из подвалов с детьми. И понял: Мон-Дьё ещё можно спасти, но только если кровь не зальёт улицы раньше слов.

Мон-Дьё сопротивлялся. Не приказом. Не гарнизоном. Сопротивлялся самой тканью — кварталами, улицами, лестницами, переходами. Он жил как раненый зверь, которому вырвали клыки, но оставили лапы. Он не мог говорить, но мог рвать. И рвал.

Когда первые отряды Дюпона начали движение от южных кварталов к центру, пыль ещё стояла в воздухе после ночных взрывов. Дым из сгоревших автомастерских, гаражей и продовольственных лавок превращал небо в мутное болото. На его фоне даже старые колониальные здания казались разрушенными храмами, забытыми богами.