Под вечер, когда солнце опустилось за горизонт, окрашивая небо в цвета ржавчины и золы, над разрушенным Мон-Дьё, на старой, пыльной дороге к югу, двигалась жалкая, измождённая колонна: четыреста пятьдесят человек.

Из четырёх тысяч — четыреста пятьдесят.

Они не пели. Они не кричали. Шли молча, с пустыми глазами, с оружием в руках, с горечью в груди, несущие на своих плечах груз павших товарищей, груз долга, который теперь стал ещё тяжелее.

Нгама шагал впереди, словно живой призрак. Его мундир был в крови, ботинки — в пыли, лицо — серое, выжженное, как сама дорога, по которой они шли. Но он всё ещё держался прямо. Потому что дорога ещё не кончилась. Потому что бой за Флёр-дю-Солей только начинался. И пока жив хотя бы один человек, который помнит, за что он сражается, война ещё не проиграна.

Виль-Роше встретил колонну жандармов странным молчанием, в котором смешались изумление, уважение и глухая, неизбывная печаль.

Город, привыкший за последние месяцы видеть лишь новые партии наёмников, усталые караваны шахтёров и редкие отряды местных ополченцев, вдруг увидел нечто другое: измождённые, окровавленные, но всё ещё держащиеся строем люди, в изорванных мундирах, покрытые пылью и копотью, пересекали главную улицу города в молчаливом, напряжённом марше.

Их было мало. Очень мало.

И каждый, кто стоял на обочине, кто выглядывал из окон домов, видел: перед ними не победители, но и не побеждённые. Перед ними шли те, кто прошёл через ад и сохранил спину прямой.

Дюпон наблюдал за приближающейся колонной с балкона штаба, не произнося ни слова. Рядом стояли офицеры охраны, связисты, адъютанты, но никто не нарушал молчания: присутствие Нгамы и его людей было чем-то большим, чем просто прибытием союзников — это было живое доказательство того, что в этой истерзанной земле ещё остались те, кто предпочёл умереть с оружием в руках, а не преклонить колени перед новым режимом.

Когда колонна остановилась перед зданием штаба, Нгама вышел вперёд. Он шёл медленно, но твёрдо, словно каждый шаг был продолжением долгого пути, начатого ещё там, в руинах Мон-Дьё, среди предательства и страха. И в его походке не было ни растерянности, ни мольбы. Была только тяжёлая, сдержанная решимость.

В штабе Дюпона не было помпезности. В комнате, где происходил приём, стояли только стол, несколько стульев, карта региона на стене, потрёпанная от частого использования, да штабные доски, исписанные сводками и планами операций.

Когда Нгама вошёл, Дюпон поднялся из-за стола, встретив его прямым, тяжёлым взглядом. Они смотрели друг на друга долго, оценивающе, без лишних жестов. И в этой паузе было больше сказано, чем в любой речи: два человека, пережившие свои войны, свои измены, свои предательства, узнавали в друг друге тех, кто не прогнулся.

Полковник произвел короткое, почти символическое приветствие — не в знак подчинения, а как жест уважения к равному. Дюпон ответил еле заметным кивком.

— Полковник Нгама, — произнёс он ровно, без торжественности, но с тем уважением, которое нельзя выдать за приказ, — рад видеть вас в Виль-Роше.

Нгама не стал обходить тему долгими вступлениями. Он шагнул вперёд и остановился перед картой.

— В столице говорят о вас, — сказал тихо, но в каждом слове чувствовалась стальная основа, — говорят, что вы один из немногих, кто не склонился перед генералом. Кто не стал частью нового безумия.

Он обернулся и посмотрел на Дюпона так, словно перед ним стоял последний маяк в бушующем море предательства.

— Я пришёл служить вам, — добавил он просто, без патетики, как человек, привыкший к чётким, безукоризненным приказам и безжалостной цене за любое решение.

Дюпон молча выслушал его. Не перебивал, не задавал вопросов. Он видел перед собой не только человека, который вывел из ада горстку живых, но и силу, способную стать стержнем того нового порядка, который им предстояло создать, если они собирались не просто умереть с честью, но победить.

— Ваши люди? — спросил кратко, но в этом кратком вопросе звучала формальность приёма: это был уже разговор двух командиров, двух равных по опыту и воле.

— Четыреста пятьдесят, — ответил Нгама без оправданий. — Лучшие из лучших. Они прошли через всё, что могла бросить в нас эта война. И они всё ещё готовы сражаться.

Дюпон медленно обошёл стол, подошёл к окну, глядя на площадь перед штабом, где уставшие, но несокрушимые люди Нгамы уже начинали разбивать палатки, проверять оружие, чинить экипировку. Знал: перед ним не просто остатки разгромленного корпуса. Перед ним была закалённая в огне, избитая, но несломленная сталь.

— Из них мы создадим особую группу, — сказал он, поворачиваясь к полковнику. —Спецподразделение. Те, кто станут сердцем нашего сопротивления.

Нгама кивнул. Без лишних слов, потому что слова уже ничего не значили, только поступки.

Штаб Виль-Роше превратился в сердце сопротивления — место, где пыльный воздух пропитывался запахом пороха и мужского пота, где каждый кирпич казался готовым заговорить о тех тяжёлых решениях, что здесь принимались.

В комнате, где некогда обсуждали контракты и деловые соглашения, теперь сидели мужчины, чьи лица были изрезаны усталостью и ожесточением, мужчины, для которых слово "порядок" означало уже не цифры в бухгалтерских отчётах, а жизнь или смерть сотен людей.

Дюпон стоял у большой карты, прикреплённой к стене, и водил по ней пальцем, словно прокладывая незримые маршруты судьбы — пути, по которым должны были пройти их силы, чтобы спасти то, что ещё можно было спасти.

Грегуар Орлов сидел рядом, опираясь локтями на стол, в его лице не было привычной насмешки, только сосредоточенность старого воина, знающего, что любая ошибка теперь будет стоить слишком дорого.

Полковник Нгама стоял чуть в стороне, привычно выпрямив спину, как человек, для которого дисциплина осталась последней опорой в мире, где рухнули все прочие основания.

И за ними — офицеры. Костяк. Те, кто пережил битвы, предательства, долгие марши через пыль и смерть. Те, кто теперь называли себя не просто солдатами — но последней надеждой Флёр-дю-Солей.

Тишина в комнате была тяжёлой, натянутой, как перед боем.

Дюпон поднял голову и посмотрел на всех, кто собрался перед ним. В его взгляде было то самое, что нельзя подделать: сознание того, что их осталось слишком мало для войны такого масштаба — и всё-таки достаточно для того, чтобы изменить ход истории.

— Мы здесь не для того, чтобы защищать шахты, — произнёс Дюпон, его голос был низким, ровным, словно высекавший каждое слово на камне. — Мы здесь не для того, чтобы сохранять концессии или выполнять приказы из Парижа. Мы здесь для того, чтобы спасти Флёр-дю-Солей.

Он сделал паузу, позволяя словам проникнуть глубже, в самое сердце каждого, кто его слушал.

— Всё, что происходит сейчас, — это не борьба за золото или алмазы. Это борьба за право народа жить на своей земле не рабами, не пешками, не кормом для новых колонизаторов.

Грегуар слегка склонил голову, признавая справедливость сказанного, а в глазах Нгамы на мгновение вспыхнул тусклый, тяжёлый огонь согласия. Дюпон подошёл ближе к столу, где лежали списки оставшихся в живых подразделений, карты местности, доклады о запасах боеприпасов и продовольствия.

— Мы начнём с малого, — продолжил он. — Подготовим оборону Виль-Роше. Организуем рейды по контролю над ключевыми дорогами. Выстроим сеть связи между нашими точками.

Он поднял взгляд на присутствующих.

— Никаких иллюзий. Армия генерала численно превосходит нас в десять раз. Но у нас есть то, чего нет у них: воля и понимание, за что мы сражаемся.

Дюпон жестом подозвал к себе Грегуара и Нгаму.

— Эти двое будут моими старшими офицерами, — объявил он. — Орлов возглавит оперативные части. Нгама возьмёт на себя внутреннюю безопасность и организацию специальных подразделений.

Он смотрел на них твёрдо, без тени сомнения. Потому что знал: именно на этих людях будет держаться всё. И если они падут — падёт всё сопротивление.