— Пей.

Серафина замерла, не веря.

— Пей, — повторил он, чуть мягче. — Вода чистая.

Девушка взяла флягу обеими руками, как священный сосуд, пила жадно, чувствуя, что прохлада разливается по иссушённому телу. Когда она вернула флягу, солдат ещё раз оглядел её с головы до ног, вздохнул тяжело, словно нес на плечах весь груз этой войны, и сказал:

— Иди по этой дороге до большого камня, потом сверни налево через заросли. Держись русла старого ручья. Так выйдешь к мосту. Там свои.

Он кивнул коротко, почти незаметно и вернулся к грузовику. Без вопросов, без приказов, без ареста. Просто отпустил.

Серафина стояла посреди дороги, держа руки прижатыми к груди, пока грузовик медленно удалялся, оставляя за собой только пыльную завесу, которая вскоре растворилась в горячем, дрожащем воздухе.

Она смотрела им вслед долго, даже когда машина исчезла за поворотом, словно боялась, что, повернув голову, разрушит этот странный, хрупкий дар, который вдруг оказался ей дан — дар пройти дальше, дар жить ещё один день.

Только когда тишина окончательно окутала дорогу, она сделала первый шаг.

Шла медленно, с ощущением, будто каждый шаг теперь несёт в себе не только вес собственного тела, но и новую ответственность: за то, чтобы добраться, за тех, кто ещё ждёт, за саму возможность верить, что среди крови, грязи и предательства ещё осталась тонкая, почти невидимая нить человечности.

Каждый глоток воды, который она сделала из фляги, ещё хранивший запах чужих рук, напоминал ей: даже там, где кажется, что всё погибло, остаются те, кто способен остановить грузовик и дать воды усталому путнику.

Когда солнце клонилось к закату, и дорога перед ней стала тонкой лентой между выжженных деревьев, Серафина почувствовала, как в ней, где-то очень глубоко, зреет новое чувство — не радость, не надежда даже, а твёрдая, устойчивая решимость: идти.

Пока можно идти. Пока есть куда идти. Пока есть за что.

ГЛАВА 7

Город открылся перед ней.

Серафина шла, не чувствуя под собой ног, не различая уже, где кончается дорога и начинается её собственное измученное тело. Всё, что было позади — леса, лагеря, выжженные деревни — теперь тянулось за ней тяжёлым, вязким шлейфом, от которого невозможно было избавиться, который ощущался внутри с каждым шагом всё острее, всё глубже.

Вилль-Роше встречал её не шумом рынков, не запахом свежего хлеба или фруктов, как бывало в прошлом, а звоном сапог по булыжной мостовой, короткими командами, отрывистыми выкриками патрулей, запахом смазки и железа. Город больше не был тем местом, где жили - он стал местом, где выживали.

На посту у въезда в город стояли трое. Одеты аккуратно, по-военному: камуфляж выцветший, но чистый, автоматы за спиной, ремни подтянуты, лица напряжённые, выжидающие. Они не походили на тех солдат, которых Серафина видела раньше — пьяных, растерянных, озлобленных. Эти были другими. Бывшие легионеры. Наёмники Дюпона. Их глаза не искали добычи, не искрились жестокостью — только холодная, тяжёлая готовность к любому повороту.

Один из них, старший, шагнул вперёд, поднял руку ладонью вверх, требуя остановиться. Серафина замерла, ощущая, как последние силы уходят вместе с каждым ударом сердца.

— Имя, цель, — сказал он, без враждебности, но и без приветливости.

Девушка попыталась ответить, но голос предал её. Губы двигались, но из горла вырывался только хрип. Солдат не проявил нетерпения. Он ждал.

Собрав остатки сил, Серафина шагнула вперёд, чувствуя, как подкашиваются колени, как сжимается горло от той простой задачи — говорить, — которая теперь казалась непосильной.

— Серафина Макаса, — прошептала она наконец. — Мне нужно к Дюпону. Срочно.

Имя, сказанное ею, произвело эффект. Старший солдат прищурился, чуть склонил голову набок, оценивая взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на узнавание, но без явного выражения.

— Откуда ты идёшь? — спросил он, всё ещё спокойно, но теперь голос стал внимательнее, чуть мягче.

— Из Кинганы, — ответила Серафина, выпрямляясь на том внутреннем стержне, который ещё не был сломан дорогой, голодом и страхом. — Мои родители... — она замялась, — семья Макаса. Они в опасности. Я должна видеть Дюпона.

Солдат переглянулся с товарищами. Те молча кивнули. В этом кивке было больше доверия, чем могли дать слова.

— Следуй за мной, — сказал старший.

Он не предложил ей воды, не поддержал под руку — не потому, что не хотел помочь, а потому, что понимал: её путь должен быть пройден ею самой. Они вошли в город по главной улице. И на каждом шагу Серафина видела подтверждение того, что здесь шла своя, особая война — не столько против врага снаружи, сколько против хаоса внутри. На улицах не было торговцев, не было крикливых зазывал. Не было пьяных на порогах, не было ленивых разговоров у стен.

Были патрули. Были укрепления из мешков с песком. Были ровные ряды мужчин и женщин, обученных, натренированных, готовых в любой момент превратить город в крепость.

Сквозь узкие улочки, пересечённые баррикадами, под взглядами часовых, стоящих на каждом перекрёстке, Серафина двигалась всё ближе к сердцу города — туда, где располагался штаб Дюпона.

Здесь, в Вилль-Роше, всё было подчинено единой цели: выстоять.

Дома, ещё недавно обветшалые, были превращены в казармы, склады, медпункты. Окна закрыты мешками с песком, ставни укреплены металлическими щитами. Везде пахло железом, потом, пылью и оружейной смазкой — смесью, которая теперь стала ароматом выживания.

Люди, которых она видела, были сосредоточены и молчаливы. Потому что знали цену слов в мире, где каждый день мог стать последним.

Штаб располагался в здании бывшего муниципалитета — массивном, с облупившимися стенами, но всё ещё державшемся крепко. У входа стояли двое — ветераны по взгляду, по осанке, по тому, как держали оружие.

Солдат, сопровождавший Серафину, коротко переговорил с ними. Те бросили на неё внимательные взгляды, не останавливаясь на измождённом лице, на порванной одежде, на следах усталости и боли — они искали другое: намерение. И, судя по кивку одного из них, нашли.

— Жди здесь, — сказал сопровождающий. — Я доложу.

Серафина осталась у входа, чувствуя, как накатывает волна слабости, но удерживая себя — потому что знала: сейчас начинается главное. Ибо каждый её шаг сюда был не только бегством. Это был путь к тому, чтобы наконец бороться.

Комната для переговоров в новом штабе Дюпона была обставлена по-спартански: стол из тяжёлого дерева, несколько стульев, карта региона на стене и единственный предмет роскоши — спутниковый терминал с закреплённой панелью связи, блиставшей чистотой среди общей запылённости.

Когда вызов поступил, воздух в комнате словно стал гуще, тяжелее, и все присутствующие — офицеры, связисты, охрана — обменялись короткими взглядами, в которых читалась напряжённая готовность к тому, что за этой связью стояло не только предложение, но, возможно, и начало новой фазы войны.

Дюпон подошёл к терминалу неспеша, зная заранее, кто будет на той стороне.

Он не стал садиться: стоял, крепко уперевшись руками в край стола.

На экране вспыхнул силуэт. Нечёткое изображение, полосы помех — спутниковая связь в этих условиях не могла быть идеальной, но искажённый контур был узнаваем: широкие плечи, высоко посаженная голова, резкие черты лица, в которых прежняя харизма генерала Н’Диайе теперь уступала место чему-то более тяжёлому, почти хищному.

— Дюпон, — голос Н’Диайе прорезал помехи, тяжёлый, как натянутый канат. — Рад, что ты вышел на связь. У нас есть вопросы, которые нужно обсудить между взрослыми людьми.

Дюпон молчал. Он ждал. Ждал, чтобы дать понять: разговор начнётся тогда, когда он сочтёт нужным.

Н’Диайе, после короткой паузы, перешёл к сути.

— Ты человек разумный, Дюпон, — продолжил генерал, чуть склонившись вперёд, словно его слова могли пробить сквозь экран ту дистанцию, которая лежала между ними.