Серафина знала: пока они идут вместе, пока делят последний кусок и греют друг друга дыханием в холодные ночи, на этой земле ещё есть шанс на жизнь.

Лагерь беженцев открылся неожиданно, как вспышка света в тёмном лесу.

Серафина шла медленно, осторожно раздвигая густые ветви, чувствуя под ладонями шероховатость старой коры, вдыхая запах влажной земли, когда услышала сначала детский плач, потом приглушённые голоса, потом шорохи множества тел, притаившихся в тени.

Они не строили шалашей, не разводили больших костров — слишком хорошо понимали цену открытого огня в этих местах. Между деревьями натянули старые полотнища, покрывала, за которыми скрывались матери с младенцами, старики, уставшие мужчины с измученными лицами, те, кто уцелел в хаосе последних дней. Когда Серафина вошла в лагерь, её встретили взгляды, в которых было больше страха, чем доверия. Но среди них она сразу заметила знакомые лица.

Дети — те самые, что шли с ней последние дни, прятались за спиной женщины с разбитым лицом и мужчины с перебинтованной рукой. Они увидели её почти сразу — и побежали навстречу, без слов, без криков, просто крепко обняли, зарываясь в одежду, как в единственное на свете укрытие от всего, что могло прийти из леса.

И тогда, через обрывки спешных слов, через слёзы и сдавленные голоса, Серафина узнала, как они потерялись: во время нападения на их деревню солдаты окружили дома огнём, загоняя людей к центру, как скот в загон. В панике дети вырвались из рук родителей, спрятались в яме за старым амбаром. Когда дым рассеялся, и солдаты ушли, семья не смогла их найти. И только теперь, по странной прихоти судьбы, они встретились снова — живые, целые, несмотря на всё.

Серафина приняла предложенный кусок лепёшки и кружку воды. Её тело дрожало от усталости, от голода, от тяжести последних дней, но она держалась, потому что знала: если упадёт сейчас, встанет уже нескоро.

Только когда одна из женщин, старая, с лицом, испещрённым глубокими морщинами, накрыла её одеялом и шепнула: "Поспи, дитя, здесь безопасно," — Серафина позволила себе закрыть глаза. И в этой тяжёлой, насквозь пропитанной дымом и страхом тьме пришли сны.

Сон пришёл тяжело, через рваное дыхание, через судороги уставших мышц, через тишину, в которой сердце всё ещё билось слишком громко.

Сначала Серафина увидела только лица — мимолётные, расплывчатые, словно отражённые в мутной воде: отца, мать, маленького Жоэля, который смеялся, гоняя коз по пыльным тропинкам деревни. Потом образы стали сгущаться, вытягиваться в сцены, в картины прошлого, которые она знала не из рассказов — из той самой древней, тяжёлой памяти, которая передавалась в их семье вместе с кровью.

Был Коумба Макаса — молодой, сильный, с глазами, полными гнева и надежды одновременно, стоявший на площади среди других молодых людей, слушавший речи о свободе, о достоинстве, о праве быть хозяином на собственной земле. Он носил на плече красный платок — не как символ войны, но как знак клятвы: не склонить голову ни перед кем, кто пришёл забирать их будущее. Была Мари — красивая, гордая, та, что прятала раненых в подвалах, носила еду повстанцам, шила тайные письма в подкладку одежды, чтобы никто не смог найти. Было время, когда все вокруг верили: стоит только подняться, стоит только выбросить цепи, и завтра будет другим — ярким, свободным, справедливым.

Серафина во сне видела, как её отец с другими молодыми людьми уходил в ночи, уводя за собой шепотами, знаками, тайными дорогами целые группы тех, кто больше не хотел работать за подачки французских торговцев. Она видела, как мать, утирая слёзы в дверях, всё равно благословляла его взглядом. Потом пришли другие сцены — тяжёлые, грязные.

Погони. Кровь на белых сорочках. Расстрелы у стен миссий. Крики женщин в исписанных лозунгами переулках. Свобода не пришла просто так. Её вытаскивали из земли руками, смешанными с грязью и кровью. И те, кто не погиб, не сошёл с ума в этих муках рождения новой страны, должны были жить, помня цену каждой слезинки, каждого камня на этой земле.

Сны становились всё тягучее, словно вязкое болото затягивало её, не позволяя вынырнуть.

Лица мелькали перед взором Серафины — теперь уже не только отец и мать, но и старики, давно ушедшие в землю, и юные лица тех, кто не дожил до праздника независимости, и незнакомые дети, на чьих плечах тоже должна была лежать эта тяжёлая память.

Она увидела флаг — первый, новый, поднятый над площадью, когда страна наконец избавилась от старого порядка. Флаг был ярким, цвета его горели на ветру как пламя, а в центре цвёл Цветок Солнца — не тот, исковерканный, который теперь рисовали на стенах палачи, а настоящий: красный, живой, полный смысла и достоинства.

Люди тогда верили, что всё начнётся заново, что боль останется позади. Но Серафина во сне видела: боль не ушла, она просто сменила лицо.

Одни господа ушли — другие пришли. Французские офицеры сменились местными генералами, чиновники с белыми руками стали чернокожими, но с теми же манерами, тем же презрением к тем, кто копал для них канавы, собирал какао, таскал камни на стройках.

Макаса знали это. И всё же не сломались. Их род — не род победителей в битвах. Это был род тех, кто, раз за разом теряя всё, снова вставал. И теперь, когда весь мир снова рушился, эта кровь текла в её венах. Кровь тех, кто не умел жить, преклонив голову.

Серафина проснулась на рассвете, среди влажной земли и затихающих голосов ночного леса.

Тело ломило, мысли путались, но в сердце было ясное, твёрдое ощущение: она не одна. За её спиной стояли поколения. И ради них, ради этой земли, ради отца и матери, которые когда-то выбрали путь свободы ценой собственной боли, она должна идти дальше. Не как спасённая - как наследница.

Утро было бледным и холодным, несмотря на наступающую жару.

Серафина шла, не оборачиваясь. Лагерь остался за спиной — маленькая кучка беженцев, среди которых она могла бы найти временную защиту, тепло, сопричастность, но не могла найти то, что толкало её вперёд. Уговоры остаться звучали до последнего: старики, женщины, даже те дети, что смотрели на неё глазами, полными безмолвной надежды, шептали, молили, предостерегали.

Но Серафина знала: её путь не здесь.

Каждый час промедления означал, что те, кого она могла бы спасти, уходили всё дальше — в огонь, в пыль, в забвение.

Дорога петляла меж редких акаций и высохших русел рек, где глина трескалась глубокими ранами. Каждый её шаг был неуверенны и когда она услышала скрип шин по пыльной дороге, лязг оружия, приглушённые голоса, сердце её на мгновение остановилось.

Патруль. Солдаты.

Они приближались быстро, без лишнего шума и у Серафины не было ни времени спрятаться, ни сил бежать. Она стояла, дрожа всем телом, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, сжимая пальцы так крепко, что ногти впивались в ладони. Шансов не было.

Грузовик остановился в нескольких метрах от неё, поднимая облако пыли, которое медленно оседало, скрывая лица людей в кузове за мутной вуалью.

Из-за завесы показались силуэты: солдаты в выгоревшей на солнце форме, с автоматами, небрежно повешенными на груди. Они смотрели на неё без слов, молча, оценивающе, и Серафина чувствовала этот взгляд всей кожей, всей душой, словно каждая секунда их молчания медленно разрывала её изнутри.

Один из них, старший, с полоской седины на виске, медленно спрыгнул с грузовика. Подошёл, не торопясь.

— Ты одна? — спросил он.

Голос был хриплым, уставшим, но в нём не было угрозы, а, может быть, странное, затаённое сочувствие. Серафина кивнула, не доверяя.

— Куда идёшь?

Она не ответила сразу. Губы пересохли, мысли спутались.

— К югу, — прошептала наконец. — К Виль-Роше.

Солдат задумчиво почесал щеку, оглянулся на своих товарищей, которые всё ещё сидели в кузове, смотрели, но не вмешивались. Потом снял с пояса флягу, открутил крышку и протянул ей.