Взор бессмертного пал на Шикигама, который располагался в этой толпе. Можно подумать, что этот безбородый хорган изменился, что он смирился со своей участью и теперь от безысходности принял сторону этих людей. На самом же деле нет. Всё было не так. Его разум сейчас был не просто как книга, которую легко можно было пролистать и узнать о всей его жизни, но более того, эта книга сейчас была раскрыта на важном месте его истории, буквально крича о том, чтобы её прочитали. Загрис именно так и сделал. Гном хранил свою историю, имел свою мотивацию, и да, он присоединился к Эвелине и её народу от безысходности, потому что в одиночку он не сможет ничего поделать, он не сможет достигнуть собственной цели. У него была своя история. И, чтобы понудить этого коротышку рассказать её, Загрис, дождавшись, когда Эвелина и Лагрез умолкнут, подхватил их слова:
- А что на счёт Гархлаи́са?
Двое с недоумением глянули друг на друга, явно не понимая, о ком идёт речь. Но, прежде чем они успели что-то сказать, послышался детский голос Шикигама:
- Откуда ты его знаешь? Ты видел моего брата?!
Все с изумлением стали смотреть на низкорослика, а он подался вперёд, чтобы приблизиться к Найлиму, так что он оказался четвёртым внутри круга. Эвелина с недоумением спросила:
- У тебя есть брат?
Но Шикигам не обращал внимания на свою владычицу, уставившись жадным взором на мечника. Загрис отвечал ему:
- Нет, но я прочитал это в твоих мыслях. Думаю, из уст Эвелины и Лагреза мы услышали не всю историю.
Мы видели, что гном жаждал поделиться с кем-нибудь тем, что произошло, но гордость мешала ему просто взять и начать свой рассказ, а потому брат с сестрой стали подбивать его на это. Тот сделал вид, что не хотел рассказывать, но якобы поддался на уговоры:
«Как сейчас помню то время, когда мы бежали в чертоги моего народа. Тайник приветливо отварился на появление незваных гостей. Серебряные кубки, пиво, бродившее тут не одну сотню ремонов, каменные скамьи – всё оказалось в распоряжении тех, кто тут не должны были находиться. Мы ели, пили и веселились, празднуя своё спасение. И хоть я был среди всех, всё же мой разум был устремлён туда, к этому зеркалу, будь оно трижды проклято. Я чувствовал, что какие-то тёмные делишки творятся с ним, я буквально ощущал это, нутром чуял, но, может, хмель затмил мой разум, а, может, я и сам не верил в то, что это могло когда-нибудь произойти. А потому я не стал ничего предпринимать. Во хмелю все мы стали хорошими друзьями. А потому кто-то даже попросил меня провести для них экскурсию по чертогам моего народа. Мы уже так давно веселились и выпивали, что все грани стёрлись. Эти люди не боялись меня, я стал немного более доверчивым. А потому согласился на это.
Мы шли по коридорам, что-то шумно обсуждая. От пива в голове как будто бы играла музыка, и всё казалось в разы красочнее. Но стоит мне только задуматься над зеркалом тьмы, как всё уходит прочь – музыка заглушается, а люди… Люди кажутся не гостями, а захватчиками, пришедшими на мои земли, соглядатаями, посланными в наш Дутоза́р, мародёрами, которые ищут, чем бы поживиться на руинах нашего королевства. И, конечно же, я стремился туда, к этому зеркалу, туда, где мы его и оставили, к последней надежде увидеть мой народ»
Хорган немного замешкался, чтобы подобрать слова. Нет, эта история была для него не настолько волнительной, из-за чего ему нужно было перевести дух, спрятать слёзы, подождать, пока пройдёт дрожь в голосе. Он остановился, чтобы немного изменить свою историю, не сказать правды, которая навредила бы ему сейчас:
«До наших ушей добралось эхо. Эхо, несущее страшные звуки. Жуткий рык, неволчий вой, срежет зубов, клацанье челюстей, топот множества лап. А среди них – до боли знакомый голос. Голос Гархлаиса, моего брата. Я велел людям возвращаться назад, а сам кинулся вперёд, туда, где это треклятое зеркало выплёскивало в наш мир различных чудищ. Но они побоялись возвращаться, потому что не помнили дороги. Они пошли за мной, глупцы. Я пытался их уговаривать, чтобы они хотя бы уж не следовали за мной по пятам, но всё было бессмысленно. Эти люди оказались настолько напуганными, что увязались за мной, полагая, будто бы рядом с хорганом будет безопаснее.
Когда мы настигли зеркала, то я видел его, видел моего брата Гархлаиса, как он отважно бился с чудовищами. А те не переставали пребывать из зеркала. Я кинулся ему на помощь. Но всё было бессмысленно. Твари пребывали быстрее, нежели мы успевали сражать их. Да чего уж там таить? Мы не смогли сразить ни одного из них, когда как их становилось всё больше и больше. В итоге их сделалось настолько много, что мы не могли сражаться и принялись отступать. Мой брат… В общем, он необычный хорган. А потому сказать, что он был рад меня видеть, я не могу. В общем, мы разделились и в конце концов оказались по разные стороны друг от друга, а меж нами была целая гора всевозможных тварей. Поняв, что поделать больше ничего нельзя, я вернулся к остальным. Именно я поднял тревогу, что подземелье заполняется чудовищами. А теперь, Найлим, скажи, ты что-нибудь знаешь о Гархлаисе?»
Гном в упор глядел снизу вверх прямиком в глаза бессмертного, требуя дать ответ немедленно. На что разорад отвечал ему:
- Я ничего не знаю о твоём брате.
- Тогда откуда ты знаешь его имя?
- Ты слишком громко думал о нём.
- Ты хочешь сказать, что умеешь читать мысли?
- Передо мной вы все словно раскрытые книги. Ваши истории, мысли, грёзы и надежды я могу пролистывать, не прилагая никаких усилий. И, пока Эвелина с Лагрезом рассказывали свою историю, ты у себя в голове прокручивал свою.
Коротышка задумал испытать его всяческими вопросами, чтобы удостовериться в том, что он и в самом деле умеет читать мысли, но Загрис отбил у него всё желание, когда сказал, что он совсем чуть-чуть изменил содержание своей истории. В его голову бессмертный вложил совсем иную мысль:
- Ведь появление чудовищ из зеркала не было случайностью. Это ты заставил его бесконечно порождать тёмные отражения в надежде на то, что одним из таких отражений будет твой народ. Именно поэтому ты так держишься за своего Гархлаиса – что он доказательство твоей теории. Теории о том, что путём множества активаций зеркала можно замкнуть круг и породить на свет хорганов.
От этого в душе коротышки поднялся сумбур. Он и не знал, что думать. В хороводе его мыслей даже промелькнуло желание убить Загриса, чтобы тот не разболтал его тайну. Но Эвелина прервала эту кутерьму, попросив рассказать о своём прошлом и прошлом своего брата Гархлаиса. Тот, немного собравшись с мыслями, заговорил:
«Гобу́р Камнегрыз – так звали моего отца. Простой шахтёр и, как он любил себя называть, покоритель глубин. Очень любил наше пиво. На удивление он был высок ростом, на голову-полторы выше обычных представителей нашего народа. Ну и, конечно же, силён и вынослив, ведь работа к тому располагала. И многие женщины с обожанием поглядывали на него. Он мог выбрать для себя любую жену. Однако ж его сердце покорила Ма́вда, маленькая ростом. Ну и я пошёл в свою мать, а потому родился таким же маленьким и щупленьким. У нас Дутозаре так принято было – если сын идёт по стопам отца, это честь и первому, и второму. Я и рад бы стать шахтёром, как Гобур, но вот только я недолго продержусь на этом поприще со своим-то телосложением. А потому я в инженерное дело пошёл. Так как ни отец, ни мать не были сведущи в этом ремесле, мне пришлось обучаться у одного из инженеров, постороннего хоргана, даже не друга нашей семьи, что, естественно, тоже было не очень-то хорошо. Но я смирился с этим. Уж лучше быть хоть кем-то, нежели совсем никем.
И вот, пока я проходил обучение у Каго́рдуга Каменного пальца, родители решили завести ещё одного ребёнка в надежде на то, что мой брат будет крупным хорганом и сможет пойти по стопам отца. Увы, но и он пошёл в мать. И если уж я хоть как-то по этому поводу беспокоился, то ему было совершенно всё равно, что он не такой, как все. Он был особенным. Не сумасшедшим, но особенным. У него был свой мир, в котором он жил и которым он был доволен. Я вырос, немного окреп и стал инженером. Конечно, стать таким, как отец, я не смог, а потому не был таким сильным и выносливым, но за то у меня были хотя бы уж развиты мыслительные способности и воображение. А вот Гархлаис не стал никем.
