Я продолжил быть валирдалом, я продолжил скитаться меж мирами, встречаться с другими чародеями, обучать их эсталиалу, который они называли вакта. Иногда я задерживался в мирах, которые населяли эти грешные существа, люди. И там приходилось мне сталкиваться с другими бессмертными, которые скрывались среди людей. Но иногда я всё же сворачивал с путей валирдации, чтобы ходить по разным мирам. Иногда чуть ли не попадал в плен урункрокам, иногда приходилось противостоять сик’хайям, иногда я оказывался там, где пока что никого не было или уже никого не было. Да, где-то его ещё не успели заселить, а где-то все жители вымерли, оставив после себя только лишь следы своего присутствия. Иногда эти следы были очень явными, как будто бы существа, населявшие этот мир, погибли совершенно недавно, а иногда эти следы были практически стёрты беспощадным временем. Это всегда нагоняло печали. Но то была не губительная печаль, а, наоборот, созидающая, ведь она помогала мне осознать, что я жив, что у меня есть лишний повод радоваться.
И вот, находясь в одном из таких миров, блуждая средь унылых развалин какого-то неведомого мне народа, я услышал голос какой-то девушки. Точнее, даже нет, я не услышал, как если бы это был звук, который может уловить ухо. Он полился мне прямиком в разум, точно так же как и ты говорил со мной недавно. Она говорила, что Мордалаль в опасности, что далры нуждаются во мне. Она просила меня вернуться к моим сородичам. Я сначала подумал, что это какой-то морок, чары какого-нибудь лукавого саткара. Но нет, я поднял голову и увидел полнолунье. У нас в мире ночное светило называется Теоссир, когда как дневное – Мордалаль. А ещё у нас было поверье, что Теоссир – это символ присутствия нашей богини, что через бледное сияние холодного солнца она оберегает нас. То же самое касается и дневного светила. Для эсров оно – признак присутствие их тёмного отца Эсертиола. И я тогда впал в сильное замешательство, ведь всё это было лишь поверьем. Никто никогда не слышал голоса богини-матери в ночь круглого Теоссира, как и никто из наших тёмных братьев не был свидетелем присутствия бога-отца в зените Мордалали. Но это не могло быть просто совпадением. Тот чарующий голос был настоящим, а то, что это произошло под сиянием полного Теоссира, лишь усиливало моё желание поверить в это. «Мордалаль в опасности» - проговорил я в тот же миг сам для себя, чтобы убедить собственное сердце в этом. Я столько времени не был там. Но с моей родиной у меня возникают лишь печальные воспоминания. А потому всякий раз, как я вспомню о ней, моё израненное сердце тут же пронзает боль, и я, чтобы не испытывать этих мучений, тут же забываю о ней. Но в тот раз было иначе. Воспоминания о Фаламасфали, об Ильтавиланэ и Далармиэлии теперь не вызывали никакой горести, не терзали мою душу. А осознание того, что моим братьям и сёстрам нужна моя помощь, так вовсе кольнула мой разум, из-за чего решиться на возвращение домой стало гораздо легче. Собравшись с мыслями, я открываю портал и вхожу в него.
Эльф приумолк, потому что грядущие события, о которых он собирался поведать, были очень тягостными, а потому он потратил немного времени для того, чтобы собраться с мыслями и продолжить.
Великая горечь пронзила моё сердце даже быстрее, чем я вообще успел что-то осознать. Боль тут же нанесла удар, словно бы зазубренным кинжалом. Ужас, как будто бы огромный молот, ударил со всего размаху по моей голове, выведя из равновесия. В воздухе витал запах смерти, и пелена тьмы затмила всю округу. Я не знаю, сколько восходов и закатов этот мир не видел лика Мордалали, ведь я знал, что сейчас стоял день, однако ж вокруг была ночь. И даже многочисленных звёзд не было видно в небесах, как словно мою родину укрыл какой-то непроницаемый чёрный купол. Всё моё тело тут же пробрал жуткий холод, но не тот холод, который наступает с приходом зимы, и не тот, который объял меня, как только я перешагнул порог вашего мира, но иной, лихой холод. Он, словно миллиарды мельчайших ледяных осколков, проходит сквозь мои органы, оставляя на них кровавые раны. Но разил он отнюдь не плоть, а душу. Этот процесс был постоянным и мучительным. Это были только лишь ощущения. То, что я увижу, будет в разы хуже. Но я понимал, что обязан был это сделать. А потому я оторвался от созерцания беззвёздного неба и ниспроверг свой взгляд на землю.
О, богиня-мать, дай мне сил всё перенести. То, что я тогда увидел, было ужаснее всего, что я когда-либо мог лицезреть. Этот ужас не сравнится даже с тем ужасом, который я испытал, побывав у вас там, в некрополисе. Вокруг была смерть. Ужасная, жуткая, неописуемая смерть. Эльфы, множество эльфов лежало мёртвыми истерзанными телами. Вечно цветущая Фаламасфаль сейчас была голой землёй, пропитанной кровью моих братьев и сестёр. Мой взгляд не мог выдержать всего этого. Я ощущал, как мой разум стремится провалиться в бездну беспамятства, но в то же самое время как будто бы незримая рука, как будто бы неощутимая воля хватала меня вот тут вот за затылок и продолжала удерживать мой взор на этом, чтобы я как следует насмотрелся на это, чтобы впитал весь ужас этого вида. С каждым мгновением становилось всё хуже и хуже. Сердце бешено колотилось, дыхание учащалось, взор застилала пелена. Я чувствовал, что ещё немного – и просто упаду навзничь.
Но, наверное, у нас у всех, у далров, выработался рефлекс – когда выхода совсем не остаётся, наши разумы тут же прибегают к последнему спасению – заветная песня, которая сбрасывает оковы. Я тут же запел её и начал чувствовать, как все мои горести улетучиваются, словно уносимые Нэнвисом. Светло становилось и на душе, и в моих глазах. От строки к строке мой взор прояснялся всё больше и больше. Я настолько погряз в этой песне, что не заметил, как меняется округа. И только в тот миг, как всем известные слова подхватили другие голоса, я понял, что стою в окружении моих братьев и сестёр, живых и невредимых, а Фаламасфаль, как встарь, была цветущая и наполненная жизнью, залитая полуденным сиянием Мордалали. Когда мы закончили пение, меня переполнял такой восторг, такое воодушевление, что я подумал, будто бы всё, что было до этого – тьма, холод, смерть – являлись только лишь мороком. Но чудодейственная сила этой незамысловатой песни смыла эти ничтожные чары, так что теперь действительность превозобладала над мороком. Я вглядывался в их сияющие радостью лица и не мог оторваться. Всё-таки они были живы.
- Я вернулся. – из моей груди вырвался блаженны вздох.
- Добро пожаловать домой. – мягкий голос моей сестры привнёс в мою успокоившуюся душу искру жизни.
- Мы рады видеть тебя. – приветливый брат пожимал мне руку. И вот здесь я впал в недоумение. С каких это пор далры используют человеческие манеры приветствия? Как только я осознал это, мне стало не по себе, потому что я видел, что их улыбки были ненастоящими. Точнее, нет, они перестали быть настоящими и превращались в просто натянутый оскал. С каждым мигом их улыбки становились всё шире и шире, обнажая с каждым разом всё больше зубов. Но от их лиц меня отвлекло то, что начала возвращаться тьма. Слишком быстро темнело. Зарево садилось на востоке. Да-да, Сетамилис, на востоке, туда, откуда оно обычно должно вставать. Когда день превратился в ночь, я повернулся к моему брату и понял, что гляжу в лицо мертвеца, а его широкая улыбка – ничто иное, как вечный оскал полуразложившегося мертвеца. Я оказался лежачим на земле боком, так что глядел у его пустые глазницы и… и пожимал его костлявую, склизкую и холодную руку. Я прикасался ко многим холодным вещам: к холодной воде, к холодным камням, к холодному лунному свету, но никогда – к холодному эльфу. И это было самым мерзким ощущением, какое только можно представить. Я тут же вскочил, стряхивая с себя омерзение и тревогу. О, Сетамилис, уверен, будь там кто-нибудь из вас в тот миг, он почувствовал бы себя в своей среде обитания.
Пытаясь перебороть нарастающую горесть, я воззрился в небеса, точнее, в тот непроницаемый чёрный покров, что нависал над нашим родным миром, при этом взывая к Далармиэли, чтобы она поддержала меня. В тот же самый миг я в очередной раз убедился в том, что Теоссир – это её лик, это признак её присутствия. Потому что, пробиваясь сквозь непроницаемое марево, она глянула на меня, и её сияние стёрло все печали. Я почувствовал, как будто бы меня коснулась заботливая рука матери. Я настолько сильно преисполнился мужества, что посмел взглянуть на мёртвых далров ещё раз. И когда я ниспослал свой взор вниз, то увидел, что серебристый свет ночного светила обнажал передо мной иную истину – все, кто сейчас мёртвыми телами лежали на земле, были не только далрами. Среди моих братьев и сестёр, облачённые в мантии чародеев и садоводов, я мог различить тех, кто были одеты как эсры. Страх кольнул мой разум. Как будто бы шаря в темноте, я направил свет своего светильника в самый тёмный угол, а там всё это время, затаившись, сидело жуткое чудище. Я подумал: «Неужели эсры вернулись в Мордалаль? Но вернулись не с мирными намерениями, чтобы воссоединиться со своими светлыми братьями и сёстрами, а для того, чтобы отомстить, перебить всех далров и поселиться в этом мире?» Стоило мне только так подумать, как бледное сияние Теоссира тут же прекратилось – лик богини скрылся из виду за чёрный полотном непроглядной тьмы. Быть может, моя догадка была верна, а, быть может, Далармиэль сама боролась с этой тьмой и воспользовалась остатками своих сил, чтобы прорваться сквозь неё и показать мне эту картину. Я не стал делать поспешных выводов. Но ясно было одно – Мордалаль всё-таки оказалась в опасности, и моя владычица позвала меня сюда, чтобы я во всём разобрался. После того, как свет исчез, я уже не мог так смело смотреть на тела погибших. Это начало вызывать во мне прежнюю панику, а потому я побрёл дальше, чтобы разобраться в истоках этого бедствия. Если Далармиэль меня сюда призвала, то я был уверен, что она и сил даст, чтобы всё снести, и направит по верному пути.
