Трупы были повсюду, не только в Фаламасфали. Я старался не смотреть на них, чтобы не добавлять к своей горести ещё чуть-чуть, ведь всё это скапливалось во мне и превращалось в один огромный ком невыносимого груза. Но эти предательские глаза хотелось вырвать, потому что они то и дело норовили глянуть на очередного мёртвого эльфа, несмотря на то, что я всё время старался водить их по верхушкам голых деревьев. Сердце каждый раз вздрагивало от того разнообразия, изощрённости и глубины увечий, которые получили мои светлые и тёмные братья. Даже во время Лардадороина и Ларзаэдаса такого не было. Здесь словно стая диких нугундров, одержимых саткарами, прошлась, разрывая на части всех, кто попадётся им на глаза. Этот ничтожный нос хотелось залепить, чтобы он перестал ощущать смрад разложения. А ещё этот гнусный разум… Я пытался думать о хорошем. Пытался вспоминать беззаботные дни в Мордалали, старался слышать мелодичные голоса братьев и сестёр, тщился ощутить запах моей Аиэйи, но разум предательски отвергал всё это. Я видел перед собой только лишь мёртвые лица, я слышал только звенящую тишь, я ощущал лишь вонь разложения.
Но всё это было ничто по сравнению с мёртвой девочкой. Совсем ещё маленькая далра была убита кинжалом в грудь. И орудие, принёсшее смерть, сейчас торчало в ней. Ты не представляешь, сколько горести и страданий претерпел я в тот миг. Ещё более густое марево поглотило меня, а мир вокруг сделался непроглядней того мрака, что царил вокруг. Это вызвало у меня настолько сильные чувства, что я воззрился в небеса, лишь бы не видеть её, и закрыл глаза, чтобы попытаться стереть её жуткий образ. Но разум не мог забыть её. Сквозь сомкнутые очи я будто бы видел эту малютку. Предел моих страданий достиг небывалых вершин, так что я снова запел песнь спасения. И по мере того, как я проговаривал заученные с детства слова, возвращался и свет. Я заметил это не сразу. Но на половине стиха ко мне присоединился мелодичный детский голосок. Не переставая напевать, я открыл глаза и увидел синее небо. В душе стало так хорошо. А потом я опустил взгляд и увидел её, живую и счастливую, беззаботно напевающую мою песнь. Когда наши взгляды встретились, она вся просияла и заулыбалась, но песенку не прервала. Мы вместе закончили её петь, а после я спросил:
- Скажи, что с тобой случилось?
Её задор сменился лёгким удивлением:
- Со мной? Ничего. А с тобой?
Я хотел было спросить: «Как ты умерла?» Но, Сетамилис, ты просто представь: как такому светлому и милому существу вообще можно задать подобный вопрос? Чуть поглядев на неё с умилением, я ответил:
- И со мной. Всё отлично.
Она подошла ко мне и стала показывать, какой цветок вырастила с помощью своей мамы. Я взял её на руки и стал ходить, наслаждаясь, насколько она живая и весёлая, как она задорно смеётся. Но опять, подобно тому, как с наступлением тьмы все ожившие далры превращались в мертвецов, так и она с каждым мигом смеялась всё более зловеще. И, когда стемнело окончательно, я держал на руках её мёртвое тело с запрокинутой головой и открытым ртом. И снова горестно сделалось мне. Но, чтобы её маленькое тельце не оставалось гнить на поверхности, я воспользовался эсталиалом для того, чтобы откопать ямку. В земле практически не осталось жизни, а потому мне приходилось помогать своей магии образовывать небольшую ямку, чтобы уложить туда мёртвую далру. Хорошо, что со мной был кинжал этого тала, который подарила мне Цидалиола как трофей победителя. С ним у меня получилось быстро выкопать ямку. Уложив туда мёртвое дитя, я сказал:
- Храни тебя богиня-мать, несчастная сестра. Быть может мы увидимся по её милости.
Накидав в могилу землю, взятую из неё, я поднялся, выпрямился и почувствовал лёгкость. Немного поглядев на этот холмик, я называл его Тиурда́л. У далров нет слова «курган», а потому я соединил два слова «тиу́ра», что значит «тоска», и «дал», что означает «луг» или «опушка», так что получился «Тоскливый луг», ну или тот самый могильный курган, который существует среди людей.
Я решил посетить одно из своих излюбленных мест. Конечно же, я говорю о деревушке, расположенной близ Фаламасфали – Силалидар, где я любил останавливаться и выпить тессак. Пока я пробирался по лесу, меня объяло какое-то печальное чувство. Оно как будто бы готовило меня к тому, что я увижу там. В голову сразу же пришла мысль, что нужно поворачивать, что мне вовсе незачем взирать на это. Однако я снова взял свои чувства и закинул их далеко за спину, потому что осознавал, что я обязан был это увидеть. А потому, пересиливая себя, я шёл вперёд.
И то, что я там лицезрел, снова кольнуло моё сердце. Кладбище – иначе и не скажешь. Мёртвые далры и эсры лежали вперемешку друг с другом. Земля, как во всей Мордалали, была мертва, но, помимо этого, ещё изрыта, словно огромный плуг ходил меж ними и вспахивал как светлых, так и тёмных эльфов. Вторые, к слову, сжимали в своих руках клинки, как будто бы, и в самом деле, сыны Эсертиола вернулись воевать с детьми Далармиэли. Сама деревня была разворочена. Сомневаюсь, что мечи леталатов, не говоря уже о кинжалах талов, смогли бы причинить хоть какой-то ущерб нашим деревянным постройкам. Но не могли же сами далры разворотить свои же постройки? Думаю, на такое способен только лишь эсталиал. Или же эсры принесли с собой какое-то злое колдовство, которое было способно всё это разрушить. Прекрасные эльфийские девы, с которыми я распивал тессак, сейчас лежали, словно зарезанные животные, из которых спустили кровь.
Светлоокая Ритиэль, в чьих глазах можно раствориться навсегда; стеснительная внешне Голидэль в глубине души была такая разнообразная, что с каждым новым моим визитом загадок в ней лишь прибавлялось; звонкоголосая Сатибиэль, чей смех, словно озорной ручеёк, разливался по округе; ласковая Эналириэль скрывала в себе воинственную натуру; озорная Имиэль не умела скрывать своих чувств, а потому они даже вшестером чуть было не рассорились из-за того, что она сказала, будто бы станет моей женой; и, конечно же, самая младшая из них – Дориадэль, умела плести прекрасные венки, истинные украшения для моей головы… Такие разные при жизни, сейчас никого из них нельзя было различить. Все они были только лишь грудами изуродованных тел. Замолкли весёлые голоса моих возлюбленных сестёр – на их месте только тишь. А мягкий аромат их особого отвара сменился нестерпимым смрадом. Тенистая деревушка обратилась мрачными развалинами, так что один только её вид убивал во мне всё прекрасное и доброе, оставляя только лишь гибельную пустоту. Да настолько глубокую и беспросветную, что хотелось лечь рядом с моими подругами и погибнуть.
Это настолько подхватило меня, что моих собственных сил не хватало, чтобы пережить такую трагическую потерю. И вновь я прибегнул к моей спасительной песенке.
Когда на сердце грусть, печаль
И жить совсем уж не охота,
В этот момент зарево начало рождаться на западе, разгоняя сумрак.
Когда с тоской взираешь в даль
И тьма карает взор жестоко,
Когда свет касался чего-то, оно оживало: дерево, постройка, эльф.
Когда один ты или брошен,
Когда не видишь добрый путь
И вот, я уже стою посреди Силалидара, наполненного далрами.
И вынимаешь меч из ножен,
Чтобы им себя проткнуть,
И тут голоса моих подруг начинают поддерживать моё пение:
Ты иди в Долину плача,
Где сёстры горестно стоят.
Вон светлоокая Ритиэль.
К ним принеси своё несчастье -
Они излечат скверны яд.
Вон стеснительная Голидэль.
Но средь них есть тёмный дар,
Что заслужили я и ты.
Звучит звонкий голос Сатибиэль:
Он в сердце разожжёт пожар,
Оживут завядшие цветы.
Озорная Имиэль приобняла меня.
В тот миг, как ты его коснёшься,
Он тайну даст тебе свою.
И мне на голову водрузила цветочный венок Дориадэль.
И ты под землю окунёшься,
Развеешь горестную тьму.
Я смотрел на них, они глядели на меня. И я ощущал себя как никогда живым. Местные жители с радостью слушали наш небольшой хор. А после этого мы, как встарь, улеглись на траву. Девушки собирались слушать мои рассказы, а их у меня припасено для них очень много. Жизнь валирдала разнообразна и непроста. Я посмотрел на право и встретился взглядом с обворожительной Ритиэль. Мы так лежали и смотрели друг на друга, предвкушая чудесное время. Но зарево опять начало удаляться на восток, отбрасывая на Силалидар густую тень. Эта тень начала скрывать от меня прелестные глаза эльфийки, так что в конце концов они прекратились в пустые глазницы, обратив всё очарование моей силалидарской подруги в уродство и подавленность. На душе снова сделалось скверно. И я приложил немало усилий, чтобы сдержать свои горестные слёзы.
