— Безопасность?

— Минимальная, — Дмитрий указал на схему. — Завод официально закрыт, охрана символическая — пара пенсионеров, которые обходят периметр раз в сутки. Главное — попасть внутрь незамеченными. Я нашел путь через старые канализационные тоннели, который выводит прямо к служебному лифту.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Саян выглядел скептичным. — Почему такое сокровище просто брошено?

— Бюрократия, — пожал плечами Дмитрий. — После закрытия завода разные ведомства не могли решить, кто отвечает за подземный комплекс. Он не был официально задокументирован, помните? Секретный объект советской эпохи. В итоге о нем просто забыли в бюрократической путанице.

— Оборудование работает? — спросил Альберт, всё больше заинтересованный перспективой.

— Частично, — Дмитрий кивнул. — Системы жизнеобеспечения функционируют — вентиляция, электричество от автономных генераторов. Лабораторное оборудование нужно проверять. Но даже если половина из него работает, это всё равно больше, чем-то, что у нас есть сейчас.

Альберт обменялся взглядами с Саяном и Маратом. Решение было очевидным.

— Когда переезжаем? — спросил он.

— Я бы предложил действовать поэтапно, — ответил Дмитрий. — Сначала небольшая группа — проверить и подготовить основные системы. Затем перевезти оборудование и материалы. И только потом — полное обустройство.

— Согласен, — кивнул Альберт. — Саян, Марат — вы первые. Возьмите минимум необходимого оборудования, проверьте состояние лабораторий, убедитесь, что всё функционирует. Дмитрий, ты координируешь и обеспечиваешь безопасность. Я пока остаюсь здесь с образцами и продолжаю визиты в больницу.

— А Лавров? — спросил Саян. — Что с ним делать, когда его выпишут?

— Привезем в новую клинику, — решил Альберт. — Нам нужно продолжать наблюдать за ним. Особенно учитывая необычные эффекты нанокрови.

— Он будет первым официальным пациентом «Нового Сердца», — заметил Марат с легкой улыбкой.

— Первым из многих, — сказал Альберт. — Если всё пойдет по плану.

— Когда что-то шло по плану? — с сарказмом заметил Саян.

— Именно поэтому мы должны быть готовы к любым неожиданностям, — Альберт свернул карты. — И помните — мы всё еще не выяснили, кто предатель. Будьте предельно осторожны. Никаких лишних разговоров, никаких контактов с внешним миром без крайней необходимости.

Все кивнули, осознавая серьезность ситуации.

— Тогда за работу, — сказал Альберт. — Наша подпольная клиника не построит себя сама.

Елена Воронина всегда обладала тем особым зрением, которое отличает истинных медиков от простых держателей дипломов. Она видела человека не фрагментарно, как набор симптомов и диагнозов, а целостно — сложный роман, где каждая глава связана с предыдущей невидимыми нитями причин и следствий. Неврология научила ее читать людей по микродвижениям, по невысказанным словам, по тому, что таилось между строк повседневного существования.

И сейчас, перелистывая медицинскую карту Андрея Лаврова — этот странный медицинский палимпсест, где поверх старых записей о критическом состоянии накладывались новые, говорящие о невозможном исцелении — она ощущала диссонанс, неправильность композиции, как опытный редактор чувствует фальшивую ноту в почти совершенном тексте.

Что-то здесь не так, думала она, стоя у окна в своем маленьком кабинете на третьем этаже Городской больницы № 4. Что-то большее, чем просто экспериментальное лечение.

Дождь за окном — не просто осадки, а метафора этого неуютного мира 2047-го года — оставлял на стекле кислотные следы, словно слезы больного общества. Елена вспомнила лицо Лаврова, когда он говорил о своих новых ощущениях: эта смесь восторга первооткрывателя и детского испуга перед неизведанным. Так смотрят люди, перешагнувшие невидимую черту между привычным и непостижимым.

— Доктор Воронина, вас вызывают в третью палату, — прервал ее размышления голос медсестры через интерком.

— Иду, — ответила Елена, закрывая карту.

Направляясь по коридору, она снова вернулась к мыслям об Альберте Харистове. Она помогала ему, доверяла ему, даже восхищалась его гением…, но никогда по-настоящему не знала его. Он был для нее как древний манускрипт на полузабытом языке — она улавливала общий смысл, но многие слова оставались непереведенными.

Что ты на самом деле делаешь, Альберт? Какую игру ведешь?

Елена помнила первую операцию с нанокровью как болезненно яркий сон. Тогда все казалось ясным: экспериментальное лечение, шанс для безнадежного пациента, риск ради возможного спасения. Но сейчас, когда она видела результаты — не просто исцеление, но трансформацию — границы между лечением и чем-то иным размывались, как контуры предметов в утреннем тумане.

Три дня спустя, после очередного визита «доктора Верникова», Елена заметила нечто странное. Крошечную деталь, почти незаметную для обычного наблюдателя, но кричащую для ее натренированного взгляда.

Когда Альберт, все еще в образе пожилого консультанта, проверял реакцию зрачков Лаврова, его собственные глаза на долю секунды изменились — в них мелькнул металлический блеск, неестественный отсвет, как от хирургического инструмента под яркой лампой. Затем все вернулось к норме, но этот момент отпечатался в сознании Елены.

После ухода «консультанта» она подошла к Лаврову.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спросила она, присаживаясь рядом с его кроватью.

— Как человек, читающий книгу, в которой с каждой страницей появляются новые слова на неизвестном языке, — ответил Андрей с той особой задумчивостью, которая появилась у него после лечения. — И эти слова постепенно начинают обретать смысл.

Елена кивнула, осторожно выбирая слова:

— А доктор Верников… какие впечатления он на вас производит?

Лавров улыбнулся — не губами, а глазами, с тем особым пониманием, которое было за гранью обычной проницательности.

— Вы знаете ответ, доктор Воронина. Вы видели это сегодня, разве нет? Тот самый блеск в глазах, — он говорил тихо, так, чтобы агент ГКМБ в углу палаты не услышал. — Он такой же, как я. Только… дальше по пути.

Эта фраза — «дальше по пути» — засела в сознании Елены, как заноза, которую невозможно игнорировать. По какому пути? И куда он ведет?

В ту ночь она не пошла домой. Вместо этого она спустилась в подвальный архив больницы — царство пыли, забвения и бумажных историй болезней, которые система здравоохранения еще не удосужилась оцифровать. Здесь, среди пожелтевших страниц, Елена надеялась найти ответы.

Она начала с личного дела Альберта Харистова. Его официальная история была как экспозиция хорошо структурированного романа: блестящее начало, взлет, драматический поворот — отказ оперировать высокопоставленного чиновника ради спасения ребенка, последовавшее падение. Но между строк этой истории таились пробелы, эллипсисы, умолчания.

Затем она нашла то, что искала — медицинские записи самого Альберта после его «аварии». Официальный диагноз: множественные травмы, разрыв аорты, тяжелая контузия миокарда… состояние критическое, прогноз неблагоприятный. А потом — пустота. Никаких записей о лечении, никаких подробностей операции, никаких объяснений чудесного восстановления. Только сухая запись о выписке несколько дней спустя, подписанная врачом, которого никто никогда не видел.

«Он использовал нанокровь на себе», — озарение пришло как вспышка света во тьме. «Он был первым. Пациент ноль. И результаты…»

Вспомнилась их первая встреча после его возвращения в больницу. Та особая внимательность, с которой он осматривал пациентов, та сверхъестественная способность диагностировать заболевания с одного взгляда. Его раздражительность, изменения в поведении, неестественно быстрые рефлексы. Все складывалось в картину, которую она не хотела, но должна была увидеть.

В два часа ночи Елена покинула архив с новой целью. Она должна была узнать больше не только о нанокрови, но и о её происхождении. О проекте «Феникс», о докторе Тайгаеве, о тайнах, скрывающихся за фасадом медицинского эксперимента.