— Куда ты от зивов денешься, — справедливо заметила Лийга.

— Я не сказал «деться», я сказал «снять с хвоста», — уточнил Ит. — В случае зивов и атлант — дать понять, что мы требуем невмешательства, либо сотрудничества на наших условиях. В случае Метатрон — либо взаимодействия, либо их самоустранения.

— Как ты себе это представляешь? — прищурилась Лийга.

— Взаимодействие с Метатроном? — уточнил Ит. Лийга кивнула. — Для начала потребовать полную информацию о том, что происходило двести потерянных лет. Полную, а не то, что нам тогда рассказали. Далее… пока не знаю, но у меня есть ощущение, что они могут знать о том, каким образом осуществляется проход по Сфере.

— Чушь, — тут же парировала Лийга. — Это знает Ариан, а не…

— Ариан, который организовал это всё, но который при этом — ноль в технических вопросах, — тут же ответил Ит. — Лий, нам надо вернуть всё на свои места. Или не на свои, но хотя бы попытаться сделать так, чтобы это действительно обрело хотя бы подобие смысла.

— Книга, — напомнила Дана. — Мы прочли десять глав, и, кажется, я начинаю понимать, в чём будет заключаться это подобие смысла.

— И в чём же? — спросил Скрипач.

— Пока не скажу. Думаю, вы и сами поймете это, когда прочтёте, что там дальше, — безмятежно ответила Дана. — Нет, нет, я не читала. Но я догадываюсь, что там будет впереди.

— Мне бы твою самоуверенность, девочка, — покачала головой Лийга.

Это было удивительно, потому что такого прежде никогда не случалось. Аполлинария, проснувшись утром, обнаружила, что за окном нет ставшего уже привычным солнца. Там, на улице, было темно, и по стёклам хлестал ливень, да такой, что Аполлинария поняла: ни о какой прогулке по Городу сегодня не может идти и речи. И не потому что платье вымокнет, а зонтик от такого дождя не спасёт. «Меня просто смоет, — догадалась Аполлинария. — Придется, видимо, провести этот день дома. Только спущусь, пожалуй, вниз, проведаю старушек. Любопытно, сидят они сегодня на лавочке, или тоже решили не выходить, от греха подальше?»

Она быстро оделась, и сбежала по лестнице вниз, но минутой позже поняла, что можно было и не выходить. Залитая дождём лавочка оказалась пустой, да и вообще, никого на улице видно не было. Скорее всего, дождь всех разогнал по домам. Ну и хорошо, подумала тогда Аполлинария, в таком случае, сегодня отдохну у себя. Она поднялась обратно, вошла в квартиру, закрыла за собой дверь.

— Сейчас посижу на кухню, выпью кофе, а потом… — сказала она, и осеклась.

А что, если подумать, потом? Чем, собственно, она может заняться в этой квартире, после того, как выпьет кофе? Здесь придется провести целый день, до самого вечера, но ведь в квартире ничего нет, кроме самого необходимого. Ни радио, ни телевизора, ни книг, ни даже самой что ни на есть завалящей газетки. И ванной комнаты нет, и душа. Нет даже цветка, уходу за которым она, Аполлинария, могла бы уделить время. Может быть, она захотела бы помыть полы, но ни веника, ни швабры в квартире тоже не имелось.

— Тут всё ненастоящее, — с грустью сказала Аполлинария, и пошла на кухню. — Странно, почему я не думала об этом раньше? И почему я только сейчас вспомнила про такие вещи, как радио или швабра? Наверное, я сама стала ненастоящей, потому квартира и выглядит такой. Это грустно. Вот уж не думала, что мне может стать настолько грустно.

Кофе уже стоял на столе, налитый в лиловую чашку. Аполлинария села, отпила глоток, и уставилась в окно, на дождевые струи, омывавшие стёкла. Дождь. Когда она убегала, тоже, кажется, был дождь, но не такой, а слабый, потому что его прогонял в тот момент…

…ветер…

Аполлинария подняла голову.

Ветер. Как же так вышло, что она совсем позабыла про ветер?

А ведь это было важно, почему-то это было очень и очень важно, но, когда она попала в Город, мысли о ветре непонятным образом исчезли, уступив место более насущным вещам, которые, скорее всего, были сейчас важнее. Аполлинария попыталась восстановить для себя цепь событий, которые происходили с ней, и вдруг поняла, что события почему-то перепутались, и у неё ничего не получается. Событий словно бы уже не существовало, от них остались лишь ощущения. Например, она вспоминала Петрикора, и чувствовала брезгливость и недоумение. Вспоминала мадам Велли, и ощущала жалось к мышам. Вспоминала Рыцаря, и ей становилось смешно от мыслей про амбистому. События переставали быть сами собою, они превращались словно бы в некие функции, в детали и винтики какого-то механизма, а сама она, Аполлинария, путешествовала сквозь его недра, порой останавливаясь, чтобы получше разглядеть что-то, но она не предавала этому всему большого значения. Смотрела, а затем просто шла дальше, вскоре забывая событие почти полностью, но помня ощущение от него и некоторые эпизоды.

— Наверное, это неправильно, — сказала Аполлинария в пространство. — Так не должно быть. Вот интересно, я, которая была раньше, ощущала что-то подобное, или мир для меня выглядел всё-таки иначе? И вообще, какой я была раньше? Что я, прежняя, подумала бы про Рыцаря, Детектива, Петрикора, да и про всех остальных? А ротаны? А выдры? А мыши и голуби? И вообще, что я — прежняя, сказала бы старухам, если бы они попросили меня что-то сделать для них, и вручили бы карту? Хотя… — она помедлила, задумчиво посмотрела в окно, на дождевые струи. — Может быть, это уже вовсе и неважно. Наверное, неважно. Но было бы любопытно. Наверное.

Она допила одним глотком кофе, встала из-за стола, и задумалась. Чем заняться? Ну вот чем, скажите на милость, тут вообще можно заняться?

— Пойду, проинспектирую комнату, — сказала Аполлинария. — Не исключено, что я найду там что-нибудь интересное.

Комната, ожидаемо, идей для занятий не предоставила. Аполлинария поочередно осмотрела сперва столик, на который клала на ночь свою шляпку, затем вешалку, затем кровать, затем пространство под кроватью, под столиком, и под вешалкой. Неисследованным в результате остался только гардероб, но Аполлинария знала, что он совершенно пуст. В первый же день она заглянула внутрь, убедилась, что вещей в гардеробе нет, и больше его не открывала. Да и зачем? Вешать платье удобно, используя для этого напольную вешалку, для шляпки есть столик.

— Загляну, — сказала Аполлинария. — Всё равно делать нечего.

Она решительно распахнула дверцы. Разумеется, всё было именно так, как и должно было быть: пустой гардероб, оклеенный изнутри буковым шпоном, штанга для вешалок, на которой, разумеется, ничего нет, и…

— А это что? — удивленно спросила Аполлинария. — Тут этого раньше не было.

В уголке, самом дальнем, что-то поблескивало. Неярко, несильно, едва заметно. Это «что-то» было очень маленьким, и Аполлинария в первый момент подумала, что это, вероятно, пуговица, которую она во время первого осмотра гардероба не заметила, потому что торопилась. Аполлинария присела на корточки, протянула руку, и подняла предмет.

Это оказалась не пуговица, а крошечный, с ноготок размером, стеклянный шарик, прозрачный, и словно бы с малюсенькой золотистой искрой в самой серединке. Аполлинария присмотрелась — да, верно, в середине шарика явственно что-то поблескивало. Отнесу его на кухню, и рассмотрю получше, решила Аполлинария. На кухне свет был ярче, в комнате же свет пыльной люстры не позволял толком ничего разглядеть.

На кухне Аполлинария положила шарик на стол, рядом с пустой чашкой, включила настенное бра, потом взяла шарик в руку, и поднесла к глазам. Золотистый свет стал ярче, Аполлинария поднесла шарик ещё ближе, и…

…и в этот момент кухня исчезла, и Аполлинария поняла, что…

— Это ненастоящее небо, — сказала старая женщина. Она и её неразличимый спутник стояли сейчас на поле, а вокруг была теплая летняя ночь, безветрие, и покой. Стрекотали кузнечики, где-то вдалеке шел через поля и леса поезд, но здесь, на поле, была только ночь, эти двое, и звездный купол над их головами.