— Почему ты так считаешь? — спросил человек.

Аполлинария поняла, что голос принадлежит мужчине средних лет, и задумалась — кто он ей, кем приходится? Сын? Внук? Он явно моложе, намного моложе, чем она, и совершенно непонятно, как же так получилось, что эти люди, старая женщина и относительно молодой мужчина, оказались ночью, в этом безлюдном месте, вдвоем? Их должно что-то связывать, определенно, но только вот что?

— Подумай сам, — женщина усмехнулась. — Ты уверен, что мы видим сейчас настоящие звезды? Нет, конечно. Это не так. Мы видим только свет, который звезды испускали много-много лет назад, но не более. Некоторые из них уже даже не существуют, от них только и осталось, что лучи, которые рисуют нам сейчас эту картину, а самих звезд уже нет, или они переродились, или что-то ещё с ними случилось, и мы понятия не имеем, что именно.

— Ерунда, — хмыкнул мужчина. — Ну, допустим, что ты права. И что с того?

— Что с того? — переспросила она. — Неужели… неужели тебе всё равно?

— Если честно, то да, — сказал мужчина. — Какая разница? Эти звезды видели наши пра-пра-пра-пра-пра-прадеды, деды, отцы. Их видим сейчас мы с тобой. Их будут видеть точно такими же наши пра-пра-пра-пра-пра-правнуки. Так что небо это для нас вполне себе настоящее.

— То есть для тебя не имеет значения, что на самом деле мы видим ложную картинку, а не ту, что есть на самом деле? — спросила женщина.

— Абсолютно не смущает, — подтвердил мужчина. — Неужели для тебя это так важно?

— Для меня? Да, — ответила она. — Для меня это важно, представь себе. Я предпочитаю видеть и знать настоящую правду, какой бы горькой и неприглядной она ни была.

— Это глупо, — хмыкнул мужчина. — Для чего? Это же бессмысленно. Ну, допустим, ты права, и небо ненастоящее, так что из этого следует? И как, по-твоему, можно вообще узнать, какое оно на самом деле, это небо? Не существует способа выяснить ответ, чтобы наверняка.

— Думаешь? — спросила она в ответ.

— Уверен, — парировал мужчина. — Для того чтобы это увидеть, нужен, наверное, какой-нибудь супер-навороченный космический корабль из будущего, на котором можно долететь до каждой звезды, и посмотреть, как у неё дела.

Женщина засмеялась.

— Такого корабля никто никогда не придумает, — ответила она. — Но мне почему-то кажется, что проблема здесь не в корабле, а в том, что мы неправильно созданы. Мы не умеем видеть то, что есть что на самом деле, у нас слишком несовершенный аппарат восприятия. Наверное, будь мы устроены иначе, мы бы сумели увидеть небо таким, какое оно есть.

— И что бы нам это дало? — ехидно спросил мужчина.

— Почему сразу — что-то дало? — спросила женщина. — Разве я говорила про отдачу? Ничего, кроме осознания истины, это бы нам не дало. Но ведь и этого немало.

— Ты сумасшедшая, — констатировал мужчина. — Чушь какую-то несешь. Идём домой, пока нас тут комары не сожрали.

— Сейчас сухо, и здесь нет комаров, — возразила она. — Но… ладно, идём. Всё равно ты не захочешь меня слушать, и не будешь даже пытаться понять. Люди… — она с горечью усмехнулась. — Люди, они как мокрицы под гнилой деревяшкой. Ползают во тьме, жрут, что получится, и размножаются. На этом всё, больше ничего им не надо. Мне почему-то кажется, что так везде. Вообще везде.

— Попридержи язык, — зло сказал мужчина. — Кто тут тебе мокрицы?

— Донесешь на меня? — она усмехнулась.

— Ой, нужна ты мне, доносить, — кажется, мужчина плюнул. — Ты же просто наглухо отбитая старуха.

— Безглазым всё равно, — тихо сказала женщина. — Мальчик, девочка, старуха, инвалид. Какая им разница?

— А может, это и правильно, — сказал мужчина. — Что им всё равно. Порядок должен быть, понимаешь ты это? Идём. Ночь на дворе, мало ли, кто что подумает.

— Мы просто смотрели на звёзды, — напомнила женщина.

— И чего? Этим тоже всё равно. Идём, — настойчиво повторил мужчина. — Время позднее, а завтра рано вставать.

Аполлинария потрясла головой, и с удивлением уставилась на шарик. Что это такое было сейчас? Она увидела кого-то… что-то… что-то непонятное, но в то же время сцена показалась ей знакомой. Просто до боли знакомой. Словно…

— Не может быть, — шепотом произнесла она. — Такого не может быть.

Неужели этот эпизод, в котором старуха объясняла мужчине то, что небо над их головами ненастоящее, был частью её, Аполлинарии, прежней жизни? Этой старухой была она сама? Вроде бы нет, но почему тогда сцена так отозвалась в её душе? В памяти ничего конкретного не было, а вот некую синтонность, созвучность с этим разговором Аполлинария ощущала. И ещё как ощущала. До мурашек, до дрожи.

— Надо проверить, — тихо сказала она. — Я должна проверить.

За окнами всё так же бесновался ливень, и, кажется, стало ещё темнее, чем было — дождь усилился. Аполлинария снова взяла шарик, и поднесла его к глазам, пристально вглядываясь в золотую искорку.

Отражение в зеркале навевало тоску, и вызывало отвращение. Там, в помутневшем стекле, была старуха, причем совсем не та старуха, которая ассоциируется обычно у людей с доброй сказочной бабушкой. У этой старухи, из зеркала, были седые волосы, совсем седые, до прозрачности. Как лысина, подумала старуха, седые волосы плохо видно, потому что они тонкие и прозрачные, как рыболовная леска, и сквозь них видно кожу, и как же это мерзко и жалко выглядит. Может быть, покрасить волосы хной? Нелепость. Будет рыжая леска вместо белой, и вряд ли это будет смотреться лучше.

— Пакость, — сказала старуха своему отражению. — Какая же ты пакость.

А ещё морщины. Не лукавые «лучики смеха» у глаз, а глубокие скорбные складки, которые безобразили и так не самое красивое лицо ещё больше. И глаза. Выцветшие, подслеповатые, слезящиеся. Жалко, что у меня сохранился разум, отрешенно думала старуха, ведь если бы разум исчез, мне бы, наверное, было легче. Когда разума нет, нечем думать о том, что время настолько беспощадно, и способно так уродовать людей.

— Время, — шепотом сказала старуха. — И гравитация. И то, как мы устроены. Отвратительно.

Хотя… она вдруг усмехнулась. Взять, например, красоток. Им стареть, наверное, в разы обиднее и страшнее, чем таким, как… как она сама. Можно только посочувствовать. Ты была красивой, молодой, шикарной девушкой, тебя боготворили, дарили подарки, выстраивались в очередь, за твоё внимание боролись, ты могла выбирать из поклонников, отдавая предпочтение самым богатым и лучшим, а потом… А потом — бац. И ты видишь у себя первый седой волос. А затем второй. Третий. Четвертый. И морщины, не смотря на все твои усилия, отвоевывают всё больше места на твоей некогда безупречной коже. И даже если у тебя хватило ума устроиться в жизни наилучшим образом, ты понимаешь, что тот, кто счёл тебя достойной, очень быстро может найти себе кого-то моложе и краше. И он находит. А ты… ты борешься со старостью год за годом, но старость всё равно одерживает верх, потому что ты ничего не можешь сделать ни со временем, ни с гравитацией, ни с собственным естеством, ведь старость не лечится. И в один далеко не прекрасный день ты с ужасом видишь в зеркале напомаженную, причесанную по последней моде, обколотую филлерами и прочими веществами старуху. Именно старуху, бабку Ёжку, загримированную под принцессу.

— Вот уж ужас так ужас, — сказала старуха своему отражению. — Мне их жалко. Ты была прекрасным цветком, а превратилась в обглоданную временем корягу. Как это печально.

И вообще, подумала она, где находится та незримая грань, после которой женщина, пусть даже и в годах, превращается в омерзительную, вызывающую лишь отвращение, старуху? Где проходит эта граница? Она в самой женщине, или она в головах других людей?