Она написала даже къ дядѣ мужа, епископу, приглашая его въ Портрэ. Онъ пріѣхать не могъ, но прислалъ дружескій отвѣтъ и благодарилъ за память. Она назвала многихъ, будучи увѣрена, что они не пріѣдутъ -- но двое-трое приняли ея приглашеніе. Джонъ Юстэсъ обѣщалъ пріѣхать къ ней на два дня. Когда Фрэнкъ уѣхалъ, оставивъ ее такимъ образомъ, какъ мы описали, она написала къ нему, приглашая присоединиться къ ея гостямъ. Вотъ ея записка:
"Пріѣзжайте ко мнѣ на недѣлю, писала она: "пока у меня гости, чтобъ я не казалась брошенной. Садитесь на концѣ моего стола и будьте для меня братомъ. Я ожидаю этого отъ васъ."
На это онъ отвѣтилъ, что пріѣдетъ въ первыхъ числахъ ноября.
Пріѣхалъ къ ней пасторъ изъ Лондона, Джозефъ Эмиліусъ, о которомъ говорили, что онъ родился жидомъ въ Венгріи, и звали его Миліусъ. Въ настоящее время онъ считался однимъ изъ краснорѣчивыхъ лондонскихъ проповѣдниковъ, и нѣкоторые увѣряли, что онъ достигъ такого краснорѣчія, какого не запомнитъ никто. Относительно декламаціи находили, что со временъ мистрисъ Сидонсъ никто не могъ сравниться съ нимъ. Но онъ былъ не въ ладахъ съ какимъ-то епископомъ и нѣкоторые не знали, была ли на свѣтѣ, или нѣтъ мистрисъ Эмиліусъ. Онъ вдругъ явился въ послѣдній сезонъ, и по милости его, ѣздить къ обѣдни сдѣлалось пріятнымъ занятіемъ для Лиззи Юстэсъ.
Въ послѣдній день октября пріѣхали Эмиліусъ и Джонъ Юстэсъ, каждый самъ по себѣ. Мистрисъ Карбункль и мисъ Ронокъ пріѣхали на почтовыхъ изъ Айра -- точно также пріѣхали лордъ Джорджъ и сэр-Грифинъ чрезъ часъ послѣ нихъ. Фрэнка еще не ожидали. Онъ обѣщалъ назначить день и еще не назначилъ.
-- Очень хорошо, очень хорошо, сказалъ Гауранъ, когда ему сообщили о предстоявшихъ событіяхъ и велѣли сдѣлать необходимыя приготовленія:-- конечно, она можетъ дѣлать съ своимъ добромъ что хочетъ. Чѣмъ больше льешь, тѣмъ меньше останется. Мистеръ Джонъ будетъ? Я радъ видѣть мистера Джона. Ну да, овса будетъ вдоволь. Еще надо корову? Понадобится еще двѣ. О коровахъ я позабочусь.
Анди Гауранъ, несмотря на междоусобную войну, происходившую между нимъ и его госпожой, позаботился о сѣнѣ, о коровахъ, обо всемъ и нанялъ лишнихъ слугъ. Между нимъ и лэди Юстэсъ существовала непріязнь и онъ ее не скрывалъ -- но онъ получалъ отъ нея жалованье и дѣлалъ свое дѣло.
Мистрисъ Карбункль была женщина удивительная. Она была женою человѣка, съ которымъ ее видали очень рѣдко, котораго никто не зналъ, который бывалъ гдѣ-то въ Сити, но какъ-то никогда не успѣвалъ добыть денегъ, а между-тѣмъ она бывала вездѣ. По-крайней-мѣрѣ говорили, что она вездѣ бывала, и дѣйствительно она ѣздила во многія мѣста.
Ни у Карбункля, ни у ней денегъ не было. Она была дочерью человѣка, который поѣхалъ въ Нью-Йоркъ -- и обанкрутился тамъ. О ея родныхъ ничего болѣе не было извѣстно. У ней былъ домъ въ одной изъ очень маленькихъ улицъ Мэйфэра, куда она часто приглашала знакомыхъ на чай къ пяти часамъ.
Другихъ приглашеній она не дѣлала никогда. Во время лондонскаго сезона она всегда держала экипажъ, а зимой у ней всегда были охотничьи лошади. Кто платилъ за нихъ, никогда не было извѣстно, и никто не заботился узнать. Костюмъ ея всегда былъ безподобенъ -- относительно моды и того, какъ онъ къ ней шелъ. Относительно же одобренія манеры одѣваться мистрисъ Карбункль -- это былъ вопросъ вкуса. Можно было сказать, что главнымъ правиломъ ея туалета была смѣлость -- смѣлость не неблагопристойности, которая, что ни говорили бы сатирики, въ Англіи не имѣетъ успѣха, но смѣлость въ цвѣтахъ, рисункахъ, фасонѣ. Она разъѣзжала въ паркѣ въ черной съ желтымъ амазонкѣ и являлась въ оперѣ въ бѣломъ бархатѣ безъ малѣйшаго цвѣтного пятнышка.
Хотя ей навѣрно стукнуло тридцать, и по всей вѣроятности она приближалась къ сорокалѣтцему возрасту, ея черные какъ гагатъ волосы были распущены по спинѣ, а въ іюнѣ она разъѣзжала по Лондону въ соломенной круглой шляпѣ. Но всѣ соглашались, что она была хорошо одѣта. Потомъ возникалъ вопросъ, кто платилъ по ея счетамъ?
Мистрисъ Карбункль была красивая женщина, съ полнымъ лицомъ, съ смѣлыми глазами, съ безподобными черными бровями, широкимъ носомъ красивой формы, съ толстыми губами и ровными зубами. Подбородокъ у нея былъ круглый и короткій, можетъ быть съ легкой наклонностью сдѣлаться двойнымъ. Но хотя лицо ея было полное и круглое, въ немъ были сила и повелительное выраженіе, хотя можетъ быть трудно было сказать, въ какихъ чертахъ оно преобладало. Но въ сущности душа придаетъ тонъ каждой чертѣ, а сердце мистрисъ Карбункль стремилось повелѣвать.
Но, можетъ быть, удивительнѣе всего въ ея лицѣ былъ цвѣтъ. Тѣ, которые не знали ее коротко, говорили, что разумѣется она сама себя прикрасила. Но, хотя этотъ слишкомъ яркій румянецъ почти всегда виднѣлся на ея лицѣ, покрывая щеки, но не касаясь ея лба или шеи, онъ въ извѣстныя минуты измѣнялся и даже пропадалъ. Когда она сердилась, онъ исчезалъ на минуту, а потомъ возвращался ярче прежняго. Притиранія не было на щекахъ мистрисъ Карбункль, а между тѣмъ румянецъ былъ такъ блестящъ и такъ прозраченъ, что почти оправдывалъ убѣжденіе, что не могъ быть подлиннымъ. Были люди, увѣрявшіе, будто такого чуднаго румянца никогда не бывало на лицѣ другой женщины нынѣшняго вѣка, а другіе, напротивъ, называли ее молочницей. Она была высока и походка ея была такова, какъ будто ей принадлежала половина міра.
Ея племянница, миссъ Ронокъ, была такого же роста и такой же красоты, съ тѣми улучшеніями и съ тѣми недостатками, какіе принадлежатъ юности. Ей казалось на видъ двадцать-четыре года, а на самомъ дѣлѣ было не болѣе восемнадцати. Возлѣ тетки она казалась на половину ниже ея, а между тѣмъ ростъ ея былъ не маленькій. Она тоже была высока, какъ будто привыкла повелѣвать, и ходила словно юная Юнона. Волосы у ней были очень темные -- почти черные -- и очень густые, глаза большіе и блестящіе, хотя слишкомъ смѣлые для такой молоденькой дѣвушки, носъ и ротъ точно такіе, какъ у тетки, но подбородокъ ея былъ нѣсколько длиннѣе, такъ что отнималъ отъ ея лица ту круглоту, которая можетъ быть нѣсколько лишала величія наружность мистрисъ Карбункль.
Цвѣтъ лица мисъ Ронокъ былъ поистинѣ чудесенъ. Никто не думалъ, чтобы она притиралась, потому что румянецъ выступалъ, исчезалъ и измѣнялся съ каждымъ словомъ, съ каждой мыслью, но постоянно оставался на ея щекахъ такимъ же яркимъ, какъ у тетки, хотя нѣсколько прозрачнѣе и съ болѣе деликатнымъ оттѣнкомъ, когда яркій цвѣтъ блѣднѣлъ и переходилъ почти въ мраморную бѣлизну кожи. У мистрисъ Карбункль ни перехода, ни блѣдности не было. Красный и блѣдный цвѣтъ граничилъ одинъ съ другимъ на ея щекахъ безъ всякихъ переходовъ, какъ на флагѣ.
Лучинда Ронокъ была неоспоримо очень красивая женщина. Вѣроятно, никому не пришло бы въ голову сказать, что она мила. Съ нея былъ спятъ портретъ прошлой зимой и возбудилъ большое вниманіе на выставкѣ. Нѣкоторые находили, что она походила на Бренвилье, другіе на Клеопатру, третьи на царицу савскую. Въ глазахъ ея на портретѣ не виднѣлось, конечно, любви, но сравнивавшіе ее съ египетской царицей Клеопатрой думали, что Клеопатра употребляла свою любовь для честолюбивой цѣли. Сравнивавшіе ее съ Бренвилье такъ привыкли къ нѣжности и лести женщинъ, что привыкли думать, будто женщина молчаливая, надменная и недоступная вѣчно замышляетъ убійство. Мнѣніе учениковъ школы савской царицы, составлявшихъ, можетъ быть, болѣе многочисленную партію, происходило отъ величественной осанки Лучинды, скорѣе чѣмъ отъ опредѣленнаго понятія о той госпожѣ, которая посѣщала Соломона. Всѣ, однако, были согласны въ томъ, что Лучинда Ронокъ очень хороша собой и совсѣмъ не такая дѣвушка, съ которой мужчина пожелалъ бы побродить подъ отдаленными буковыми деревьями на пикникѣ.
Она дѣйствительно была молчалива, серіозна, и если не надменна по характеру, то выказывала всѣ признаки надменности. Она вездѣ бывала съ теткой и позволяла водить себя въ танцахъ, подъѣзжать къ себѣ, катаясь верхомъ, и заговаривать съ собою въ обществѣ, но сама не трудилась говорить -- а смѣха, кокетства или ужимокъ отъ нея также мало можно было ожидать, какъ и отъ мраморной Минервы.
