Такъ и читающая публика пріучилась предпочитать неземные характеры мужчинъ и женщинъ. Пусть тотъ, кто рисуетъ перомъ и чернилами, передастъ газовый свѣтъ и притиранья, страсти и горе, горящую желаніемъ осторожность, румяна и пудру свѣта въ ихъ настоящемъ видѣ, и ему скажутъ, что никто не заглянетъ въ его произведенія. Кому же намъ сочувствовать? говорятъ читатели, не безъ основанія воображающіе, что герой долженъ быть героиченъ. О, любезный читатель, котораго сочувствіе по настоящему главная и даже единственная цѣль моего произведенія, когда ты соберешь лучшихъ своихъ друзей вокругъ гостепріимнаго своего стола, сколько героевъ насчитается въ ихъ числѣ? Твой закадычный пріятель, если онъ и рыцарь безъ страха, дѣйствительно ли рыцарь безъ упрека? Извѣстный тебѣ Айвенго развѣ не пожалъ руку Ревеккѣ? Лордъ Ивэндэль развѣ не поставилъ своего титула на ставку, когда силился пріобрѣсть любовь Эднеи Беленденъ? Былъ ли Трезильянъ постоянно вѣренъ и терпѣливъ, когда вѣрность и терпѣніе уже не могли принести ему пользы? А тѣ милыя дѣвушки, которыхъ вы знаете, развѣ никогда не колеблятся онѣ между бѣднымъ человѣкомъ, котораго, какъ думаютъ, онѣ любятъ, и богачомъ, состояніе котораго онѣ ясно сознаютъ, что желаютъ?
Пойдите на рынокъ продавать или покупать и назовите вещь, которую хотите продать или пріобрѣсти, тѣмъ именемъ, которымъ она дѣйствительно называется, и вы тотчасъ останетесь въ потерѣ. Посредственный овесъ назовется соромъ, подметаемымъ въ анбарѣ, рабочая лошадь клячею въ полномъ смыслѣ слова, а хорошій, здоровый портвейнъ простымъ сокомъ отъ чернослива, который ничѣмъ не заявляетъ и притязанія на достоинство, если нѣтъ на немъ знака: No 1. Между тѣмъ мы въ дѣйствительной жизни довольствуемся предметами очень посредственными, рады имѣть рабочую лошадь и знаемъ, что если пьемъ портвейнъ, то должны пить такой, который и нехорошъ, и нездоровъ Въ тѣхъ описаніяхъ жизни и характеровъ, которыя мы называемъ романами, требуется соотвѣтственно высшій духъ. Окружающіе насъ друзья не всегда веселы и разсудительны, или, увы! не всегда бываютъ вѣрны и честны. Они часто капризны и безразсудны, а порой вѣроломны и коварны. Когда они оказываются такими, мы негодуемъ, но потомъ мы прощаемъ имъ, отчасти сознавая собственныя немощи. И мы знаемъ -- по-крайней-мѣрѣ думаемъ -- что хотя они иногда бываютъ коварны и вѣроломны, въ нихъ все же есть и равносильная доля добра. Мы не можемъ позвать героевъ къ себѣ на обѣдъ. Ихъ нѣтъ. Да еслибъ они и были, герои пришлись бы намъ не по вкусу. Тѣмъ не менѣе и друзья наши не подлецы, которыхъ каждое стремленіе клонится ко злу и каждая минута жизни есть борьба для подвига, достойнаго духа тьмы.
Лица, которыхъ вы не хотите видѣть въ романѣ, потому что они такъ дурны, тѣ же самые друзья, которыхъ вы горячо любите за то, что они такіе хорошіе. Улучшить себя и другихъ не однимъ прыжкомъ на верхъ совершенства -- такъ какъ устройство нашихъ ногъ этого не дозволяетъ -- но медленно карабкаясь на высоту, я полагаю, цѣль всѣхъ наставниковъ, предводителей, законодателей, духовныхъ пастырей и повелителей. Пишущій разсказъ, подобный этому, вѣроятно также имѣетъ, при всемъ смиреніи, такого рода отдаленную цѣль въ виду. Описаніе возвышеннаго, богоподобнаго благородства, -- описаніе короля Артура между людьми можетъ, пожалуй, имѣть благодѣтельное вліяніе. Но подобныхъ картинъ еще недостаточно. Когда онѣ представляютъ, какимъ человѣку слѣдовало бы быть, то онѣ вѣрны истинѣ. Когда же онѣ пишутся съ тѣмъ, чтобы показать, каковы люди на самомъ дѣлѣ, то онѣ лживы. Описаніе дѣйствительной жизни, еслибъ могло быть вполнѣ вѣрно, показало бы людямъ, каковы они и какъ могли бы подняться, если не разомъ до верха совершенства, то все же шагъ за шагомъ, по ступенямъ лѣстницы.
Нашъ герой Фрэнкъ Грейстокъ, плачевнымъ образомъ оказавшійся не героемъ, былъ вовсе не въ веселомъ расположеніи духа, когда пріѣхалъ въ Бобсборо. Кто знаетъ, не потому ли онъ возвращался домой въ объятія матери, что былъ увѣренъ именно тамъ встрѣтить сочувствіе, еслибъ рѣшился измѣнить Люси? Мать во всякомъ случаѣ одобритъ его образъ дѣйствія, тогда какъ вѣроятно отецъ, и признавая вину, того будетъ мнѣнія, что она заключалась въ помолвкѣ съ Люси, а не въ измѣнѣ ей. Онъ написалъ Люси свое письмо въ порывѣ восторженности; справедливо ли было, чтобы за то онъ поплатился несчастьемъ цѣлой жизни?
Нельзя достаточно поставить на видъ, что Лиззи Юстэсъ не казалась Фрэнку такою, какою она выставлена въ глазахъ читателя. По дѣлу объ ожерельѣ онъ уже приходилъ къ тому убѣжденію, что съ нею дѣйствительно поступали нехорошо; что же касается другихъ чертъ въ ея характерѣ -- чертъ, которыя онъ видѣлъ и которыя были не такого свойства, чтобы привлекать -- надо вспомнить, что красавица въ объятіяхъ мужчины удивительно какъ очищается отъ всякой черноты. Даже лэди Линлитго, на которую красота Лиззи не могла имѣть подобнаго вліянія, все же согласилась, что она очень хороша. И красота этого лица должна была очаровывать того, кто разъ помирится съ мыслью о вѣроломствѣ, безспорно изобличаемомъ глазами Лиззи. Вокругъ ея лица не оказывалось никакихъ грязныхъ лошадиныхъ хвостовъ. На ней не было ни пышныхъ волановъ или подложныхъ подушечекъ; она не румянилась и не носила фальшивыхъ волосъ или спиннаго нароста, цѣль котораго вѣроятно торжественно доказать, какую степень нелѣпаго уродства женщины могутъ заставить мужчинъ выносить. Ліоси была гибка, жива, ослѣпительна -- именно въ томъ періодѣ жизни, когда женщина всего плѣнительнѣе. Она едва только еще достигла полнаго развитія женской красоты, -- того предѣла, послѣ котораго она уже увядаетъ. Роскошная красота въ ней еще не превратилась въ скромную пріятность, а воздушная легкость ея походки не сдѣлалась ни на волосъ тяжеле отъ лѣтъ или отъ хорошей жизни. Все это было предложено Фрэнку -- и при томъ богатство, необходимое для его карьеры. Хотя Грейстокъ не сказалъ бы живой душѣ, что природа создала его съ наклонностью мотать и пользоваться благами міра сего, онъ безъ сомнѣнія думалъ это о себѣ. Онъ Грейстокъ, и какимъ лишеніямъ придется ему подвергнуть Люси, если при такихъ наклонностяхъ онъ женился бы на ней и сталъ нищимъ-аристократомъ!
Когда женщина сама предлагаетъ себя мужчинѣ, это такъ не благовидно, что мы не задумываясь называемъ женщину эту гнусною. Мы Лиззи Юстэсъ оправдывать не станемъ. Она поступила гнусно. Но человѣкъ, которому предложеніе сдѣлано, едва ли видитъ дѣло въ такомъ же свѣтѣ, какъ мы. Онъ склоненъ вѣрить, что въ исключительномъ случаѣ, касающемся его самого, есть обстоятельства, которыя если не совсѣмъ оправдываютъ, то все же отчасти извиняютъ женщину. Фрэнкъ повѣрилъ любви кузины къ нему. Онъ повѣрилъ ей, когда она сказала, что приняла предложеніе лорда Фона съ досады, что онъ не пріѣхалъ къ ней, когда обѣщалъ быть. Ему казалось естественно, что она настаивала на бракѣ съ лордомъ Фономъ, когда Фрэнкъ не совѣтовалъ ей отказаться. А потомъ ея ревность по поводу кольца Люси и то, какъ она отдѣлала ее -- все было въ его глазахъ доказательствомъ любви. Еслибъ она не любила его, зачѣмъ ей желать выйти за него замужъ? Развѣ таково было его положеніе, чтобъ она могла добиваться раздѣлить его -- иначе какъ потому, что любила его болѣе кого-либо? Онъ настолько былъ ослѣпленъ, что не видѣлъ въ своей кузинѣ колдуньи, свистомъ призывавшей вѣтеръ и готовой воспользоваться первымъ дуновеніемъ, которое понесетъ ее на помѣлѣ куда бы то ни было въ поднебесной. И наконецъ предложеніе, которое она, конечно, при обыкновенныхъ обстоятельствахъ ему не сдѣлала бы, развѣ не оправдывалось тѣмъ, что онъ былъ бѣденъ сравнительно съ ея богатствомъ, и укоръ въ нахальствѣ, который иначе палъ бы на нее, этимъ однимъ совершенно былъ устраненъ. Онъ не согласился на ея предложеніе. Онъ не отказался отъ своего слова Люси Морисъ. Онъ ушелъ отъ Лиззи, не сказавъ ей ничего поощрительнаго, все изъ-за свой помолвки. Однако онъ полагалъ, что Лиззи искренна. Теперь онъ вѣрилъ, что она говоритъ правду, хотя прежде былъ глубоко убѣжденъ, что ложь и хитрость ея вторая натура.
