-- Мнѣ говорили, мистеръ Эмиліусъ, что вы женаты.
-- Это сущая ложь, лэди Юстэсъ. Изъ одного состраданія я пріютилъ отдаленную родственницу. Въ то время я находился въ чужой странѣ и злословіе коснулось моего образа жизни. Не жалуясь, я отослалъ обратно родственницу на ея родину. Помогать ей изъ состраданія я могъ точно такъ же тамъ, какъ и здѣсь.
-- Стало быть, вы содержите ее?
Эмиліусъ помолчалъ съ минуту. Опасно было бы сказать, что на немъ лежитъ подобная обуза.
-- Я помогалъ ей, пока она не нашла себѣ собственнаго дома, сдѣлавшись женой честнаго человѣка.
-- О! въ-самомъ-дѣдѣ? Я рада слышать это.
-- А теперь, лэди Юстэсъ, могу ли я надѣяться на благопріятный отвѣтъ?
Лиззи отвѣтила такою же длинною и почти такою же ловкою рѣчью, какъ была его собственная. Сердце ея вынесло въ послѣднее время много испытаній. Она лишилась лучшаго изъ мужей, какого когда-либо боготворила жена. Она подумала было для своего ребенка, хотя не могла теперь пояснить, въ какихъ именно видахъ, о вступленіи во второй бракъ съ человѣкомъ высокаго званія, который однако оказался недостойнымъ ея. Она отступилась отъ него -- съ великолѣпнымъ выраженіемъ презрѣнія -- Лиззи представила въ лицахъ, какъ она отступилась -- и не желала болѣе думать ни о какомъ бракѣ. Выслушавъ ее, Эмиліусъ отвѣсилъ низкій поклонъ, и наружная дверь еще не закрылась за нимъ, какъ онъ соображалъ, сколько ему будетъ стоить поѣздка въ Шотландію.
Глава LXXIV.
ЛИЗЗИ ВЪ ПОЛИЦІИ.
Въ среду и четвергъ Лиззи торжествовала. Она безспорно вышла цѣла и невредима изъ кабинета Кэмпердауна, а женщина, разумѣется, можетъ назвать побѣдой, когда мужчина повергаетъ къ ея ногамъ свою руку, сердце, счастье и все, что имѣетъ. Однако, когда настала пятница, хотя Лиззи и твердо рѣшилась не унывать, страхъ все-таки овладѣлъ ею. Она очень хорошо понимала, что ее пригласятъ публично сознаться въ томъ, что она два раза ложно показывала подъ присягой. Хотя очевидно ей не грозило никакого существеннаго наказанія, все-таки она подвергнется очень невыгоднымъ для нея замѣчаніямъ какъ со стороны судьи, такъ и со стороны защитника обвиняемыхъ. Легла она спать въ прекрасномъ расположеніи духа, но утромъ проснулась въ страхѣ и горѣ. Она одѣлась въ черное съ ногъ до головы и приготовила себѣ толстую черную вуаль. Она велѣла привести извощичій фаэтонъ для этого случая, не находя разумнымъ выставить на видъ свой собственный экипажъ. Позавтракала она рано и выпила большой стаканъ вина, чтобъ подкрѣпиться. Когда Фрэнкъ пріѣхалъ къ ней безъ четверти въ десять, она была уже совсѣмъ готова и схватила его за руку, почти не сказавъ ни слова. Она только поглядѣла ему въ лицо глазами полными слезъ.
-- Все скоро кончится, сказалъ онъ.
Она пожала ему руку и сдѣлала знакъ, что готова выйти вслѣдъ за нимъ.
-- Этимъ дѣломъ начнутъ, замѣтилъ онъ: -- вамъ не долго придется ждать.
-- О, вы такъ добры -- такъ добры ко мнѣ!
Она пожала его руку, на которую опиралась, и не сказала ни слова болѣе во всю дорогу. У входа въ судъ толпилось множество народа. Переулокъ былъ узенькій и такъ расположенъ, что фаэтонъ Лиззи едва могъ пробраться до двери. Но предъ нею тотчасъ разступились, когда Фрэнкъ высадилъ ее изъ экипажа, и полицейскіе, которые тутъ дежурили, оказали ей такое вниманіе, какъ-будто она жена лорда-канцлера. О преступныхъ дѣяніяхъ мягко будутъ отзываться, понизивъ голосъ, даже полицейскіе, когда преступники пріѣзжаютъ въ экипажѣ и носятъ титулъ. Лиззи провели въ отдѣльную комнату и ей сообщили, что она прождетъ тутъ не болѣе нѣсколькихъ минутъ. Фрэнкъ вошелъ въ присутствіе и увидалъ, что двое судей только что заняли свои мѣста. Одного было достаточно; но дѣло представляло рѣдкій интересъ и даже члены полицейскаго суда подвержены человѣческимъ слабостямъ. Грейстоку было дозволено обойти вокругъ стола и шепнуть два слова на ухо тому изъ судей, который предсѣдательствовалъ въ этотъ день. Судья кивнулъ головой и приступили къ дѣлу.
Несчастный Бенджаминъ доставленъ былъ изъ Вѣны подъ строгимъ карауломъ и находился теперь на скамьѣ подсудимыхъ. Возлѣ него, въ качествѣ соучастника, стоялъ Смайлеръ, высокій, массивный, некрасивый, но рѣшительнаго вида мошенникъ, искусный взламывать замки, одаренный громадною силою и коротко извѣстный полиціи, съ которой вѣдался не разъ съ-тѣхъ-поръ, какъ взялся за свое ремесло лѣтъ пятнадцать назадъ. Да онъ, по правдѣ сказать, и за долго до того былъ знакомъ съ полиціею. Насколько онъ могъ себя запомнить, всегда знавалъ ее. Только любительская дѣятельность его дѣтскихъ лѣтъ теперь уже не шла въ зачетъ. Въ послѣдніе пятнадцать лѣтъ его біографія писалась со всею точностью, какой заслуживали подвиги великаго человѣка. Изъ этихъ ста-восьмидесяти мѣсяцевъ онъ провелъ сто въ тюрьмѣ и подвергся двадцати-тремъ приговорамъ. Онъ уже становился старъ -- для вора -- и пріятели его полагали, что онъ скоро поселится навсегда въ какомъ-нибудь уединенномъ уголкѣ. Бенджаминъ смотрѣлъ почтеннымъ, пожилымъ человѣкомъ лѣтъ пятидесяти, съ легкою просѣдью и въ превосходномъ черномъ костюмѣ. Видомъ своимъ онъ всячески старался выказать изумленіе, что очутился на такомъ мѣстѣ и въ такой компаніи. Онъ то и дѣло говорилъ съ своимъ стряпчимъ и тѣмъ адвокатомъ, который долженъ былъ излагать, почему онъ не подлежитъ суду. Вообще онъ все время былъ въ волненіи. Смайлеръ, напротивъ, какъ дома. Онъ очень хорошо понималъ свое положеніе и не раскрывалъ рта. Онъ стоялъ прямо, какъ столбъ, глядѣлъ на судью, не отводя глазъ, и не облокачивался даже ни разу на перила во всѣ четыре часа, пока длилось разбирательство. Только когда пріятель его, Билли Канъ, разодѣтый въ пухъ и прахъ, спокойный и мягкій, какъ онъ видѣлъ его однажды въ трактирѣ "Восходящее Солнце" въ Микской улицѣ, введенъ былъ въ присутствіе дать показаніе противъ него, Смайлеръ бросилъ на него взглядъ, въ которомъ очевидно для всѣхъ присутствующихъ заключалась угроза кровавой отплаты. Но Билли зналъ выгоду своего положенія и только съ улыбкой кивнулъ головой своему старому товарищу. Тотъ былъ гораздо сильнѣе его и надѣленъ многими преимуществами; по взявъ все въ соображеніе, его старый-то товарищъ, пожалуй, оказался наименѣе смѣтливымъ изъ двухъ воровъ. Такъ поняли зрители улыбку Билли.
Обстоятельства дѣла изложилъ очень коротко и ясно аторней. Все умѣстилось бы въ орѣховой скорлупкѣ, заявилъ онъ, еслибъ воровство, произведенное предъ тѣмъ въ Карлейлѣ, не усложнило вопроса. Не трудно бы доказать виновность подсудимыхъ и въ этомъ проступкѣ, но сочли лучшимъ ограничиться однимъ обвиненіемъ въ кражѣ, учиненной въ Гертфордской улицѣ. Онъ коснулся того, что произошло въ Карлейлѣ, только для поясненія, но замѣтилъ, что всѣ его слова могутъ быть подкрѣплены доказательствами. Потомъ онъ изложилъ все, что извѣстно читателю о желѣзномъ сундучкѣ. Брилліантовъ тамъ не оказалось, сказалъ онъ, и за тѣмъ послѣдовала исторія Лиззи; но передалъ онъ ее съ величайшей пощадою. Во все это время Лиззи сидѣла подъ вуалью въ отдѣльной комнатѣ и ни слова не слыхала изъ того, что говорилось. Между тѣмъ аторней приступилъ къ кражѣ въ Гертфордской улицѣ. Онъ докажетъ, говорилъ онъ, показаніемъ самой лэди Юстэсъ, что брилліанты лежали у нея въ замкнутой письменной шкатулкѣ, хотя всѣ ея знакомые и друзья полагали, что они были взяты въ Карлейлѣ, и онъ докажетъ кромѣ того показаніемъ соучастниковъ, что брилліанты были украдены двумя людьми -- младшимъ изъ подсудимыхъ и свидѣтелемъ, который будетъ приведенъ -- что ожерелье было передано этими двумя людьми старшему изъ подсудимыхъ, и тотъ далъ имъ извѣстную сумму денегъ за исполненныя ими. два воровства. Много еще говорилъ аторней, но для читателя, которому все извѣстно, это было бы третье повтореніе одного и того же. Заключилъ онъ тѣмъ, что прежде всего предлагаетъ спросить лэди Юстэсъ, у которой находились брилліанты, когда ихъ украли. Фрэнкъ Грейстокъ вышелъ при этихъ словахъ изъ присутствія и вскорѣ возвратился, ведя бѣдную Лиззи подъ руку.
