"Лордъ Фонъ свидѣтельствуетъ почтеніе лэди Юстэсъ. Согласно желанію, выраженному въ двухъ письмахъ лэди Юстэсъ, отъ 23 текущаго мѣсяца и нынѣшняго числа, лордъ Фонъ будетъ имѣть честь явиться къ лэди Юстэсъ въ будущую субботу, 3 марта, въ 12 часовъ дня. Лордъ Фонъ разсчитывалъ, что при существующихъ обстоятельствахъ личное свиданіе не поведетъ къ счастью никого изъ нихъ; но такъ какъ лэди Юстэсъ имѣетъ другое мнѣніе, то онъ считаетъ себя вынужденнымъ покориться ея желанію.

 "Воскресенье вечеромъ, 25 февраля 18--".

 -- Я буду у нея въ-теченіи этой недѣли, сказалъ онъ въ отвѣтъ на вопросъ лэди Гленкоры, которая, воспользовавшись случайной встрѣчею съ нимъ, не преминула затронуть этотъ предметъ, а у него не хватило мужества сказать лэди Гленкорѣ, чтобъ она лучше заботилась о своихъ дѣлахъ и предоставила ему заботу заниматься своими.

 Будь она немножко не такъ сильна, какъ она была -- относительно самой себя или своего мужа -- такъ разумѣется онъ сказалъ бы напрямикъ. Но лэди Гленкора, общественная королева партіи, которой онъ принадлежитъ, а мистеръ Пализеръ канцлеръ казначейства и будущій лордъ Омніумъ.

 -- По мѣрѣ вашего великодушія будьте сострадательны, говорила ему лэди Гленкора: -- вы, мужчины, никакъ не можете себѣ представить, что мы, женщины, чувствуемъ, когда любимъ. Повѣрьте мнѣ, она умретъ, когда вы не примиритесь съ нею. И кромѣ того -- она такъ прекрасна!

 -- Объ этомъ предметѣ я разсуждать не могу, лэди Гленкора.

 -- Еще бы! Кромѣ того, вѣроятно, никто въ мірѣ не пожелаетъ вамъ счастья такъ искренно, какъ я. Но видите ли -- если бѣдная лэди ничего такого не совершила, чтобъ заслужить вашъ гнѣвъ, то на мой взглядъ, бросить ее, не выставляя даже основательной причины своему поступку -- вѣдь это слишкомъ уже жестокая мѣра. И какимъ образомъ вамъ можно будетъ оправдывать свой поступокъ, если она вздумаетъ все это предать гласности?

 У лэди Гленкоры не было недостатка въ великомъ мужествѣ и даже, осмѣлимся сказать, въ наглости. Послѣдній ея вопросъ былъ оставленъ безъ отвѣта и лордъ Фонъ ушелъ отъ нея сильно раздосадованный.

 Въ-теченіи недѣли онъ сказалъ сестрѣ о назначенномъ имъ свиданіи, а она уговаривала его отложить его по-крайней-мѣрѣ до-тѣхъ-поръ, пока пріѣдетъ одинъ человѣкъ изъ Шотландіи. Она написала къ мистеру Эндрю Гаурану -- и послала ему денегъ на дорогу -- такъ что братъ можетъ слышать лично отъ него обвинительныя доказательства. Неужели же Фредерикъ не можетъ отловить свиданія до пріѣзда Гаурана? Но Фредерикъ не соглашался на это предложеніе. Онъ назвалъ день и часъ. Онъ назначилъ свиданіе -- и, конечно, обязавъ исполнить слово.

Глава LVII.

ГЁМПТИ ДЁМПТИ.

 Воровство въ домѣ въ Гертфордской улицѣ происходило 30 января, а утромъ 28 февраля Бёнфитъ и Гэджеръ сидѣли въ печальной, темной комнаткѣ полицейской конторы, разсуждая объ обстоятельствахъ этого гнуснаго поступка. Прошелъ мѣсяцъ, а никто еще не сидѣлъ въ тюрьмѣ. Мѣсяцъ послѣ этого второго воровства, но около восьми недѣль прошло послѣ воровства въ Карлейлѣ, и даже то воровство было еще тайной. Газеты громко осуждали полицію. Безпрестанно повторяли, что ни въ какой другой цивилизованной странѣ на свѣтѣ не могла такая цѣнная вещь пройти чрезъ руки воровъ, не оставивъ какого-нибудь слѣда, по которому полиція могла бы добраться до истины. Майоръ Макинтошъ былъ объявленъ неспособнымъ, а всѣхъ Бёнфитовъ и Гэджеровъ называли трусами, кротами и страусами. Они были лѣнивы, слѣпы и такъ глупы, что думали, будто когда они сами не видятъ ничего, то другіе видятъ еще меньше. Майоръ, который былъ широкоплечій философъ, переносилъ все это какъ тяжесть своей профессіи, но Бёнфиты и Гэджеры очень сердились и не знали, что придумать. Имъ не приходило въ голову питать вражду къ газетамъ, которыя ругали ихъ. Ихъ врагами были воры, которыхъ нельзя было поймать, и они держались того убѣжденія, что съ людьми такими упрямыми, какъ эти воры -- съ людьми, къ которымъ очень увеличились пощада и снисхожденіе -- слѣдуетъ поступить съ необыкновенной строгостью, когда ихъ поймаютъ. На языкѣ ихъ постоянно вертѣлось извиненіе -- что еслибъ дѣло шло о простыхъ ворахъ, о ворахъ обыкновенныхъ, то все было бы давно открыто; но когда лорды и лэди съ титулами замѣшаны въ такомъ дѣлѣ -- люди, въ домѣ которыхъ полисмэнъ не можетъ обыскивать какъ хочетъ -- какимъ же образомъ полицейскій сыщикъ можетъ открыть что-нибудь?

 Бёнфитъ и Гэджеръ были принуждены перемѣнить свою теорію о карлейльскомъ дѣлѣ по поводу обстоятельствъ позднѣйшаго дѣла въ Гертфордской улицѣ. Они оба думали, что лордъ Джорджъ былъ замѣшанъ въ воровствѣ -- впрочемъ, это сдѣлалось теперь общимъ мнѣніемъ. Онъ былъ человѣкъ сомнительной репутаціи, безъ видимыхъ средствъ къ жизни. Онъ вступилъ въ большую короткость съ лэди Юстэсъ въ такое время, когда она возила эти брилліанты съ собою, гостилъ у нея въ замкѣ Портрэ, когда брилліанты находились тамъ, и былъ ея спутникомъ въ поѣздкѣ, во время которой брилліанты были украдены. Единственные люди въ Лондонѣ, предполагаемые способными выгодно распорядиться такою вещью, были Гартеръ и Бенджаминъ,-- о которыхъ было извѣстно, что они знали о существованіи этихъ брилліантовъ и имѣли дѣла съ лордомъ Джорджемъ. Кромѣ того, было извѣстно что лордъ Джорджъ разговаривалъ наединѣ съ Бенджаминомъ утромъ послѣ своего пріѣзда въ Лондонъ. Все это, взятое вмѣстѣ, составляло почти убѣжденіе, что лордъ Джорджъ былъ замѣшанъ въ этомъ дѣлѣ. Бёнфитъ всегда былъ увѣренъ въ этомъ. Гэджеръ, хотя не сходясь съ Бёнфитомъ въ подробностяхъ, всегда былъ не прочь подозрѣвать лорда Джорджа. Но извѣстные факты какъ то не вязались между собою. Если лордъ Джорджъ завладѣлъ брилліантами въ Карлейлѣ или былъ въ сообщничествѣ Лиззи до пріѣзда въ Карлейль -- для чего же было второе воровство? Бёнфитъ, который очень придерживался своей теоріи, намекнулъ, что второе воровство было прибавочнымъ планомъ, придуманнымъ для того, чтобъ пустить пыль въ глаза полиціи. Пэшенсъ Крабстикъ, разумѣется, принадлежала къ этой шайкѣ и ей позволили улизнуть съ деньгами и менѣе драгоцѣнными вещами ея госпожи -- такъ чтобъ полицію еще болѣе запутать невѣдѣніемъ и сомнѣніемъ. Съ этимъ взглядомъ Гэджеръ никакъ не соглашался. Онъ думалъ, что лордъ Джорджъ взялъ брилліанты въ Карлейлѣ съ участіемъ Лиззи -- что онъ въ Лондонѣ возвратилъ брилліанты ей, находя подозрѣніе противъ себя слишкомъ опаснымъ -- а теперь укралъ ихъ во второй разъ, опять съ участіемъ Лиззи; но въ этомъ послѣднемъ отношеніи Гэджеръ не высказывалъ рѣшительнаго убѣжденія.

 Но Гэджеръ въ настоящую минуту достигъ въ этомъ дѣлѣ торжества, котораго вовсе не имѣлъ желанія раздѣлять съ своимъ начальникомъ. Можетъ быть, вообще, болѣе теряется, чѣмъ выигрывается посредствомъ скрытности. Умѣть молчать прекрасно -- особенно для полисмэновъ. Но когда молчаніе доходитъ до такой степени самоувѣренности, что возбуждаетъ убѣжденіе, будто ничья помощь не нужна для достиженія великой цѣли, оно часто противоборствуетъ достиженію. Еслибъ полиція менѣе скрытничала, можетъ быть, тайна раскрылась бы скорѣе. Гэджеръ въ эту самую минуту имѣлъ причину полагать, что одинъ человѣкъ можетъ -- и захочетъ, если дѣйствовать надлежащимъ образомъ -- сообщить ему, Гэджеру, тайну настоящаго мѣстопребыванія Пэшенсъ Крабстикъ. Это убѣжденіе было такъ драгоцѣнно и такъ важно, какъ думалъ Гэджеръ, для того, чтобъ легкомысленно подѣлиться имъ съ такимъ человѣкомъ, какъ Бёнфитъ -- человѣкомъ тупоголовымъ, по мнѣнію Гэджера, хотя безъ сомнѣнія посредствомъ стараній онъ имѣлъ успѣхъ въ нѣкоторыхъ трудныхъ дѣлахъ.

 -- Сіятельный-то не шевелится, сказалъ Бёнфитъ.

 -- Какъ это -- не шевелится, мистеръ Бёнфитъ?

 -- Никуда не уѣзжаетъ изъ Лондона.

 -- Для чего ему уѣзжать изъ Лондона? Что онъ выиграетъ, если удеретъ? Ничего не можетъ быть хуже, какъ бѣжать, когда есть подозрѣніе. Онъ знаетъ это все. Онъ останется. Онъ не улизнетъ.