— Рыбачок, ответь Вилке-6. Коротко и быстро. Кто такие босоркуни, как их опознать и чем-как их можно ухайдакать?

Юрец, словно ничуть и не удивившись, стал отвечать сразу после вопроса, засыпая речь своими любимыми «практически» и «пажалте бриться!»:

— Тот, в кого ещё практически при рождении вселился дух неупокоенного мертвеца, чаще всего упыря, волколака или оборотня. Ну, или ведьмака, или ведьмы. Обычно седьмая дочь, реже — седьмой сын в семье. Так что она практически сразу, отроду, как двоедушник. Но душ может быть и не две, может и ещё чью-нибудь выпить, и тогда пожалуйте бриться! И чем больше душ выпьет, тем сильней и вредней становится. Днём они очень красивые, глаз прямо не отвести, а вот в лунном свете принимают либо звериный, либо свой истинный вид, и, говорят, он очень страшный. Умирают практически тяжело, их нужно убить столько раз, сколько у неё душ. Ну, или у него. Причём врождённая человечья душа может даже и не знать, что остальные души по ночам творят. А ещё они по ночам могут разделяться, как и тот же двоедушник, на человека и зверя, и пожалуйте бриться!

— Стоп! Потом подробно всё расскажешь. Света они боится, как вампир?

— Практически только их звериная половинка, и только если в тело хозяина не успела или не смогла вернуться до рассвета. Да и то, не так сильно, как вампир, спокойно может просто прикинуться мёртвой, особенно если настой из ведьмина корня выпьет и соком ещё какой-то травы натрётся, солнце ей нипочём тогда практически.

— А как вот её такую, с виду мёртвую, добить?

— Да как и упыря, или вампира днём в гробу — сжечь или кол в сердце, и вся недолга́! Тогда они проще умирают, чем вампиры, души-то разъединены, пожалуйте бриться!

— Серебро?

— Не знаю. Честно вот, не знаю. Упырь-то серебра не переносит, практически, ну а вот вампиру так и наплевать. А она им обоим родич.

Хлопнула дверь. Понурый мужичок появился на крыльце, прижимая к груди выцветшую и потёртую зеленоватую картонную папку с надписью «Дело». Фабий щелчком отбросил окурок, встал и буркнул в амулет:

— Всё, отбой связи. Хозяин идёт. Держи его на мушке, но без крайней нужды не стреляй. Он нам живым нужен.

На подрагивающих ногах с коленями, внутрь которых вдруг будто кипятка плеснули, он направился к незарытой собачьей могиле. Или, всё же, к могиле босоркуни? Мужичка он опережал шагов на пять, не больше. Затылок буровило чужим взглядом, и даже, кажется, не одним. И вот сейчас кажется, что ему не кажется! Став у развёрзтой ямы с нелепо-розовым свёртком на её дне, Фабий, попутно опять глянув на часы, для отчёта, плавно извлёк револьвер, тот, который был с фосфорными и серебряными патронами, и повернулся к хозяину дома.

— Встань здесь, — негромко сказал он, стараясь не цепляться взглядом ни за глаза, ни за синяк, ни за лицо собеседника. И показал стволом, где нужно встать.

Мужичок удивился. Он попытался протянуть папку Фабию, но тот лишь повторил, так же негромко, но уже с бо́льшим нажимом, отделяя слова друг от друга, как забитые гвозди:

— Встань здесь, — он поставил хозяина дома метрах в двух от себя, так, чтобы, с одной стороны, тот не дотянулся бы до него, в случае чего, мгновенно, а, с другой стороны, прикрывал его от выстрелов или заклятий из сарая. Именно его обер-ефрейтор, руководствуясь чувством злого взгляда, определил как наиболее вероятное место укрытия врага.

— Где они, — всё тем же тихим и безжизненным голосом спросил Фабий.

— Так вот же, — с искренним недоумением снова протягивая папку, и снова пытаясь шагнуть к нему ближе, ответил сгорбленный Садиков, — или нужно семью позвать?

— Два шага назад и встать смирно. Не приближаться, больше я этого повторять не буду, а просто прострелю колено, — с сочным щелчком взведя курок револьвера, ещё тише сказал Фабий, — Тут пули с фосфором. Как думаешь, собачке не повредит, если я её огненной пулькой приголублю? А тебе? Не повредит?

Гнутый мужичонка выронил папку и теперь только открывал и закрывал рот, дрожа губами, да сжимал несуразно большие кулаки. На кончике носа повисла и колебалась, готовясь ринуться в полёт, большая капля не то пота, не то ещё чего, но он её не замечал.

— Итак, последний раз спрашиваю. Где они? Отвечать тихо, руками не размахивать.

— Да кто? Кто они? — загипнотизировано глядя в дульный срез, но, хвала богам, тихо, хотя с надрывом и мукой, ответил сутулый.

— Харазцы. Или тут у тебя ещё кто-то есть? Те самые, которые убили Барсегянов. Твоих соседей, чья машина у тебя в сарае стоит. Итак, где они, и сколько их? Считаю до трёх, потом прострелю тремя огненными пулями собачку. Или, вернее сказать, твою дочь-босорку? Где ещё три дочери, кстати?

— В Астрахани они, большие уже, своими домами живут!

— Ну, вот видишь, уже и начал отвечать. Это совсем не больно и почти не страшно. Так что давай, отвечай теперь и на первый вопрос. Ну, где они, и сколько их?

Гнутый скосил глаза, собрал в кучу брови, и всем лицом словно пытался куда-то указать, но при этом молчал. Фабий никак не мог понять эту пантомиму — то ли хозяин над ним издевается, то ли пытается указать на кого-то, кого боится больше его самого, стоящего в двух шагах с нацеленным стволом. Если так, то это наводит на нехорошие думы. На очень нехорошие.

Садиков же, отчаявшись донести свою тайную мысль лицом, словно махнул рукой на всё, мол, будь что будет! Он побледнел, как покойник, и обливался липким потом. Затем, словно бросившись в омут, он решился, и быстро, но еле слышно зашипел сквозь зубы, явно в любую секунду ожидая чего-то страшного:

— В сарае! Под машиной есть тайник. Шестеро!

Он вжал голову в плечи, да и сам как-то сжался, почти присел, став уже даже не сутулым, а почти горбатым.

— Только харазцы? — так же тихо, не разжимая зубов, спросил Фабий, одновременно шаря глазами по неказистому сараю: где они там?

— Да…

— Колдун один? Два?

— Один! И ещё один его ученик!

— Это как это? У Созерцающих же нет учеников!

— А они-то тут при чём? Там шаман, с учеником, — Садиков так удивился, что даже на секунду забыл бояться.

— А! Так харазцы совсем дикие? Степные, кочевые, потные-залётные…

Фабий вдруг сильно и остро ощутил чей-то злой взгляд, словно ему морозной молнией прошлось между лопаток. Хотя его спина и была обращена к дому, а не к сараю, он знал непеременно, что смотрят именно из сарая, и, уже не таясь, крикнул гнутому мужичку, сам одновременно сигая в могилу босорки:

— Садиков, падай! Падай, мля!

Почти одновременно что-то с огромной скоростью пролетело над его головой, как раз там, где она только что была, когда он стоял над ямой, с гуденьем и фырканьем раскрученного самолётного пропеллера. И разбилось о стену дома, с грохотом, чпоканьем и хрустом, осыпав всё вокруг визжащими холодными осколками. Сутулый с похвальной резвостью метнулся на землю, но, кажется, всё же слегка запоздал со своим прыжком. Его или задело самим ледяным диском, или уже потом зацепило осколком, судя по воплю и матерному шипению. Фабий, стоя на коленях на дне могилы, точнее, на розовом свёртке с босоркой, спустил, придерживая пальцем, курок револьвера. Убрав его в кобуру, он торопливо стаскивал винтовку, матеря и колдунов, и шаманов, и неудобно висящую СВТ, не дающую ему нагнуться. Выглянув из импровизированного окопа, обер-ефрейтор крикнул шёпотом, одновременно осторожно оглядываясь:

— Садиков, ты там как, живой? Куда тебя приложило?

И снова нырнул вниз, а над ним опять профырчало и грохнуло в затрещавщие брёвна сруба. То, что Фабий увидел за эти краткие мгновения, ему категорически не нравилось.

Во-первых, ему не понравился Садиков, который лежал и стонал в расплывающейся лужице собственной крови. Во-вторых, незнакомого и пугающего вида мутно-белый, даже, скорее, какой-то туманно-перламутровый пузырь вокруг сарая. Но пока — к чёрту пузырь, к чёрту сарай! Сейчас важно вытащить Садикова.

Не то, что Фабий проникся сочувствием к нему или гуманизмом вообще. Гуманизмом, как известно, мальчики в детстве занимаются. Враг — он и есть враг. Но вот те ответы, которые сутулый не успел пока дать, могли спасти ребят. Ну, и его самого, конечно. А вот незнание этих ответов могло их всех погубить. В частности, что там за пузырь такой странный? Ежу понятно, что это щит, но вот какой? Сколько он продержится, его возможности? Да и вообще, жизненно важно узнать про то, чего можно ждать от шаманов. И, кроме как у Садикова, спросить не у кого. Так что его надо было в темпе польки-бабочки вытаскивать из-под обстрела, пока он ещё живой. К тому же, по всему выходило, что неведомые шаманы убить горбатого пытаются не меньше, чем его самого. И с этим тоже надо было разобраться, может, хозяин и не виноват? Хотя… Одной только босорки хватит для пенькового галстука, с учетом военного-то положения.