— Упреждать о том, что болтать обо мне — ни-ни! — думаю, лишнее. Сами разумете, народ тута недоверчив да тёмен. Явяцо с вилами да топорами, баньку мою сожгут. Меня, ясен пень, не пымают, а неприятностев наворочат. А я ж туточки уже обжилси, ко мне, вона, шишиги соседские, быват, заглядают… Нда, быват, а чаво? Не ватрух** жа я какой! А Малушу-то я помню… Да и как таку забыть-то? Ох, зазнобой моей она была! Озорница кака! Ни одна шишига*** таперашня ей и в онучи**** не йдёт. Да чаво енто я заболталси-то? Гостей жа угошшеньем встренуть надоть ба.
Рукой старичок указал нам на лавку. Настёна уселась и вовремя — ноги уже практически не держали её. Я запрыгнул следом и потёрся боком о её локоть. Девушка как-то между делом погладила меня… Мне такое небрежение было очень обидно… Хотя должен же понимать, что я кто? Просто кот. Обычный и привычный до зубовного скрежета.
Вон, она даже в последнее время совсем перестала меня стесняться: переодевается ли, умывается, даже не прогоняет. С одной стороны — приятно, любуйся на девичью красу, сколько душе угодно. А с другой — обидно… Она же так поступает не с какой-то целью, а от здорового пофигизма. Ну, и правда ведь — кота ей, что ли стесняться?
Тут мысли мои неожиданно перескочили. А вдруг я останусь в таком обличии на всю оставшуюся жизнь? Это ж… Это ж… У меня даже слёзы на глазах выступили. Пришлось сделать вид, что я просто умыться решил. Стал лапой драть свою морду от уха к носу. Не дай Бо… кто из духов заметит, что кот — и плакать вздумал!
— Хорош у тебя котишша, справный, — Шишок с насмешкой глянул на меня. Заметил, глазастый, что я тут мокроту разводить начал… — Любит тебя, верно. Это хорошо. Не обижай яво. А вот гостей нам нынча намывать не стоит! Не нужны оне нам тутося. Брысь а ты! Вон, под лавкой тебе в плошку хлёбово налью, пошамаешь.
Банник полотенцем согнал меня с лавки и сунул под нос какую-то миску с непонятно чем. Есть хотелось неимоверно, поэтому я даже не стал разбираться, что мне предложил хлебосольный хозяин, а просто стал наяривать довольно приятную пищу, пахнущую пшеном и вяленой рыбой. А что? Очень даже съедобно.
В это время Шишок махнул снова полотенцем, и перед Настей появился грубо сколоченный деревянный стол, очень похожий на лавку, на которой она сидела, но на более высоких ножках. Потом банник как будто подхватил из воздуха миску, поставил перед девушкой. И ломоть хлеба он тоже взял из ниоткуда. Ложка же сама собой вдруг оказалась в руке у Насти.
Девушка благодарно кивнула, встала и поклонилась Шишку. Тот разулыбался во весь свой рот.
— Ешь а ты, не журись. Тебе силы завтрева ой как понадобятся…
* * *
перекочумаритесь* — переждёте (устар., арх.):
ватрух** — сердитый, угрюмый, нелюдимый мужчина (просторечное);
шишига*** — дух, живущий в банях, но женского пола (банница);
онучи**** — портянки, наматывающиеся под лапти.
Странные сны-воспоминания
После ужина уже перед сном Шишок нам пояснил, что бояться нечего:
— Если Ялка вздумает в баню наведаться, я её спугну завываниями своими. Да и не ходят обычно по баням люди ночами: бояться нечисти, и правильно делают. Ночь — она для нас и отведена. Хотя иной раз бывают и дуры. Ведуньями себя да колдуньями возомнят. Прутся ночью в баню ритуалы каки-то глупые творить. Ох, мы уж тут над нимя шуткуем! Ну, какой, быват, и потрафим малёхо — енто ежели хороший гостинчик принесёт. Сполним то, чего она просит. Вот Ялка намедни мине молочка принесла да рыбки сушёной. А попросила-то всего ничаво: шоба в мужеский день я ей мужичонку какова подогнал поласковей да по сноровистей. Дитё ро́дить хочет.
— А что это за мужеский день, дедушка Шишок? — Настёна вылупила глаза на банника.
— Да ты не знашь рази? Тута же в деревне одне бабы живуть. Мужикам ходу нет окромя однова денёчка. Недаром же зовётся поселение Новодевкино. Сперва-то тут токмо те обитали, которы от своих мужиков сбёгли, прятались оне. А потом и другие стали к ым примыкать. Тяжело было сперва, да мы, банники, овинные, домовые, а то и луговые дажа, помогать взялись. Антиресно нам стало, как бабы одне, без мужиков, справляться почнут. А те и правда, мало-помалу обжилися. Но вот деток без мужиков на свет произвесть никак не могли. А куды же натуру свою бабску деть? Хочут же оне деточек-то тётёшкать. Вот и придумали выделять денёк единый, кады мужикам ход в деревню открыт. Завтрева как раз тот праздник великий и наступит. Малуша, мабуть, забыла про няво. Да шо с ей взять-то — старуха уже почти. Самой-то мужика не нать, от думат, шо и другие такия жа. Ой! А ведь точно: завтрева перед вечером все бабы почнут бани топить, шоба пред мужиками красавишнами выступить. Так шо утречком придётся вам отседова уходить в лесок. Тама переждёте до ночи, куды ж деваться-то. Ну, а опосля ужо вертайтесь. Милости просим.
Значит, не сильно я ошибался, предполагая, что Новодевкино — деревня русских амазонок. Самые настоящие амазонки и есть эти новодекинцы. Или, правильнее будет сказать, новодевки? Хотя смешно получается, тут же старух да баб, уже детей имеющих, больше, чем истинных девиц. Ну, на Руси такое не редкость! Назовут село Медвежье, а там о медведях слыхом не слыхивали. А ещё смешнее названия типа Сучкино. Там что, сучек больше, чем кобелей, что ли? Ну, про Комары, Хомяки и Воробьи понятно. А чем может похвалиться село Широкая щель? Драченино? Упоровка?
Пока я так размышлял, Настя натурально под рассказы банника начала клевать носом.
— Э, да ты, девка, видать, сморилась. Ланн, бум ночёвничать готовиться, — прошелестел старикашка.
Спать банник уложил девушку на полог, где обычно во время помывки люди парятся. Повозюкал руками над досками — и вот тебе уже тюфяк, набитый соломой. Вместо одеяла хозяин выдал тулуп:
— Ночами тута холодает. Хучь вчарась и было натоплено, а за ночь да за день печурка остылая совсем. А стены не утеплёны. Так что укрывайся, девонька. Ну, и котяра твой тебя греть будет, — он усмехнулся. — Будешь хозяйку греть-то, мохнатик?
И за ухо меня дёрнул, прощелыга. Не больно, да обидно. Явно же, что насмехается! Догадался поди, нечисть банная, что не кот я, а оборотень в каком-то смысле слова. Так и хотелось его тяпнуть или царапнуть… Но нельзя — выгонит, куда мы? Терпи, Павел Барков, пренебрежение и зубоскальство какого-то духа нечистого, хотя и мытого, ради девушки хотя бы.
Настенька, как и всегда, засопела тут же, лишь коснулась её голова подушки. А мне вот никак не спалось. Я уж и свернулся калачиком, и нос спрятал поглубже в шерсть, и глаза зажмурил изо всех сил — никак не идёт сон, хоть ты тресни! А тут ещё мысли всякие в голову лезть начали…
Во-первых, стал я обдумывать тот факт, что цвет глаз Настеньки и Оксаны странно похож между собой. Зато я лично ни у кого из знакомых таких глаз больше не видел. Это раз. Настя видит Шишка — это два. Бабушка Малуша намекала на то, что Настя — не обычный человек, вроде какими-то способностями обладает — это три. Значит… Офигеть! Как я раньше-то об этом не подумал?
Анастасия — морская дева, сестра Оксаны! Вот почему они мне казались похожими-то! Что мне это даёт? Да, почитай, ничего… И вообще, тут тоже много белых пятен. Баламутень утверждал, что морские девы, выйдя на землю и получив облик обычной человеческой девушки, получают от отца во владение реку. А у Насти же не было никакой реки. Может быть, это потому, что жила она в городе, где никаких рек в помине нет? Нет, тут как-то не сходится.
Так, возвращаемся назад. Морской Владыка давал дочерям реку во владение… в приданное! Вот, вот оно, ключевое слово — «в приданное»! То есть девушка должна была выйти замуж. Получается, Настя замуж никогда не выходила? Странно… Такая красивая, умная… ну, я уже на повтор пошёл, кажется. Интересно было бы узнать, почему Настюха замуж-то не вышла…
