привлечь интерес, внимание и страсть западного марксизма. Действительно, неспособность примириться с мессианством, укорененным в иудео-христианской традиции и некогда стимулированным ужасом бойни Первой мировой войны, заставляет нас сосредоточиться прежде всего на далеком будущем и утопическом будущем. Итак, вот два марксизма, возникающие под знаменем двух совершенно разных временных рамок: настоящее будущее и начало ближайшего будущего в отношении восточного марксизма; самая продвинутая стадия ближайшего будущего и отдаленного утопического будущего с точки зрения западного марксизма. Эту проблему предвидели Маркс и Энгельс. Неслучайно они дают два разных определения «коммунизма». Первый относится к отдаленному будущему (иногда даже понимаемому в утопическом ключе) общества, которое оставит позади классовое разделение и антагонизм, а также «предысторию» как таковую. Видение и темпоральность, вытекающие из известного отрывка из «Немецкой идеологии», совершенно иные: «Мы называем коммунизмом реальное движение, которое отменяет нынешнее положение вещей» (MEW, 3; 35). Или которые вытекают из заключения Коммунистического манифеста: «Коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующих социальных и политических условий». В двух процитированных здесь отрывках как будто перекинут мост между настоящим будущим и отдаленным будущим. И вот второе условие возрождения марксизма на Западе: воспользовавшись уроком Маркса и Энгельса, он должен научиться строить мост между двумя различными временными реальностями. Когда эта задача игнорируется или пренебрегается, вскоре проявляется поверхностность и всезнайство, любящее противопоставлять поэзию далекого будущего или долгосрочной перспективы прозе непосредственных задач. Нет ничего проще и празднее этой операции. Даже самые посредственные люди, как на интеллектуальном, так и на моральном уровне, не испытывают затруднений в том, чтобы вспомнить о будущем «свободного развития каждой личности», о котором говорится в Манифесте (MEW, 4; 482), чтобы осудить или дискредитировать политическую власть, рожденную революцией, призванную (в четко определенной геополитической ситуации) противостоять опасностям, которые ей угрожают. Конкретная история нового послереволюционного общества, пытающегося развиваться среди противоречий, попыток, трудностей и ошибок всякого рода, затем ликвидируется целиком как вырождение и предательство революционных идеалов. Эта позиция, осуждающая действительное движение во имя своих фантазий и мечтаний и выражающая свое презрение к настоящему и ближайшему будущему во имя отдаленного и утопического будущего, эта позиция, совершенно чуждая Марксу и Энгельсу, лишает марксизм всякого действительного освободительного заряда. Занять такую позицию — значит произвольно лишить нас множественной темпоральности, характеризующей революционный проект Маркса и Энгельса. И это временная ампутация, которая в то же время является пространственной ампутацией: сосредоточение исключительно на далеком будущем (причем прочитанном в решительно утопическом ключе) влечет за собой исключение большей части мира и человечества, того, что начало делать первые шаги к современности или даже порой застряло на ее пороге. И поэтому важнейшим условием возрождения марксизма на Западе является преодоление им фактически вызванной им временной и пространственной ампутации революционного проекта.
4. Восстановление отношений с мировой антиколониальной революцией Преодоление досадной временной и пространственной ампутации марксизма будет невозможно, если марксисты на Западе не восстановят свою связь с глобальной антиколониальной революцией (в основном возглавляемой коммунистическими партиями), которая была основным содержанием двадцатого века и продолжает играть существенную роль в столетии, в которое мы только что вступили. Восстановление этих отношений означает, прежде всего, полное возвращение колониального вопроса в исторический баланс двадцатого века и марксизма двадцатого века. Когда он окончательно порвал с марксизмом, Колетти (1980, стр. 78-9 и 74-5) с удовольствием отмечал, что он пришел к выводам, не отличающимся от тех, к которым в конечном итоге пришел Альтюссер. Но даже для последнего равновесие коммунистического движения оказалось несостоятельным: нигде, как с горечью заметил французский философ, не произошло «угасания нового революционного государства», обещанного большевиками. Действительно, — с торжеством добавил итальянский философ, — коммунистам так и не удалось решить проблему ограничения власти, в отличие от того, что произошло на либеральном Западе. Это равновесие можно с пользой сравнить с тем, которое было составлено примерно три десятилетия назад философом, который не был последователем марксизма или коммунизма, а скорее острым, хотя и внимательным и уважительным критиком обоих. Против представления Холодной войны как столкновения свободного мира, с одной стороны, и деспотизма и тоталитаризма, с другой, он возражал: «Западный либерализм основан на принудительном труде в колониях» и на повторяющихся «войнах»; «любое оправдание демократических режимов, которое обходит молчанием или мистифицирует их насильственное вмешательство в дела остального мира, лишено доверия». И поэтому: «Мы имеем право защищать ценности свободы и совести, только если мы уверены, что при этом мы не служим интересам империализма и не связываем себя с его мистификациями» (Мерло-Понти 1947, с. 63, 189 и 45). Подводя итог первому пункту: если при подведении исторического баланса двадцатого века мы избежим близорукости и европоцентристского высокомерия, мы должны признать существенный вклад коммунизма в свержение мировой колониально-рабовладельческой системы. Безжалостное превосходство белой расы, характерное для США в начале двадцатого века, было осуждено несколькими смелыми людьми как «абсолютистская расовая автократия» (Вудворд, 1951, стр. 332): этот режим, напоминающий Третий рейх, на самом деле существовал на планетарном уровне и был главной целью движения, возникшего в результате Октябрьской революции. Несмотря на то, что борьба между антиколониализмом, с одной стороны, и колониализмом и неоколониализмом — с другой, приобрела новые формы по сравнению с прошлым, она не прекратилась. Неслучайно, что в момент своей победы в холодной войне Запад праздновал ее как поражение, нанесенное не только коммунизму, но и третьему миру, как предпосылку для долгожданного возвращения колониализма и даже империализма. Правда, энтузиазм и эйфория были недолгими; Однако это не означало, что произошло реальное идеологическое и политическое переосмысление. Действительно, унижения и крики тревоги по поводу упадка Запада или относительного ослабления Запада и его ведущей страны напоминают аналогичное явление, которое имело место в начале двадцатого века, когда авторы, пользовавшиеся необычайной популярностью по обе стороны Атлантики, осуждали смертельную опасность, которую «растущая волна цветных народов» нависла над «мировым превосходством белой расы» (см. выше, гл. IV, § 3). Конечно, в наши дни язык изменился, он больше не относится к расам и расовой иерархии; и это изменение является признаком успеха антиколониальной революции в двадцатом веке. Однако, с другой стороны, новые почести колониализму (и даже империализму) и постоянное восхваление Запада (уже не белой расы) как исключительного места подлинной цивилизации и высших моральных ценностей являются признаком того, что антиколониальная революция не
завершена. Итак, разумно ожидать, что марксисты на Западе, стремящиеся восстановить отношения с глобальной антиколониальной революцией, будут с сочувствием смотреть не только на такой народ, как палестинцы, все еще вынужденные бороться против классического типа колониализма, но и на страны, которые уже пережили антиколониальную революцию и теперь упорно ищут свой собственный путь, особенно стараясь не попасть в состояние полуколониальной зависимости (экономической и технологической). Речь не идет о некритическом следовании позициям этих стран. Достаточно было бы еще раз принять во внимание предостережение Мерло-Понти (1947, с. 45): «Существует агрессивный либерализм, который является догмой и уже идеологией войны. Его узнают по тому факту, что он любит небеса принципов, никогда не упоминает географические или исторические обстоятельства, которые позволили ему существовать, и судит о политических системах абстрактно, без учета конкретных условий, в которых они развиваются». Если считать цитируемого здесь французского философа слишком снисходительным к восточному марксизму, то можно поразмыслить над соображениями Макиавелли относительно серьезных трудностей, с которыми неизбежно сталкиваются «новые порядки» (Государь, VI). Можно даже обратиться к классику либерализма (который одновременно является одним из отцов-основателей США): у Александра Гамильтона можно прочитать, что в ситуации геополитической нестабильности верховенство закона и ограничение власти невозможны и что в любом случае, сталкиваясь с «внешними атаками» и «возможными внутренними восстаниями», даже либеральная страна прибегает к власти «без границ» и без «конституционных ограничений» («Федералисты», ст. 8 и 23). В-третьих, восстановление связи с глобальной антиколониальной революцией означает осознание того, что она не является чем-то профанным по отношению к священной истории политического и социального освобождения, а скорее конкретной формой, которую эта история приняла между двадцатым и двадцать первым веками. Как признают признанные западные ученые, благодаря колоссальному экономическому и технологическому развитию Китая, определяемому как важнейшее событие последних 500 лет, подошла к концу эпоха Колумба, эпоха, в течение которой, по словам Адама Смита, «превосходство сил было настолько велико в пользу европейцев, что они могли совершать всевозможные несправедливости» в ущерб другим народам, эпоха, которую Гитлер, самый фанатичный поборник превосходства белой расы и Запада, пытался всеми силами увековечить (Losurdo 2013, chap. XI, § 8). Антиколониальная революция и разрушение мировой колониально-рабовладельческой системы, которые еще не завершены, ставят проблему построения посткапиталистического общества в новый и неожиданный контекст. Желание считать историю, развившуюся после Октябрьской революции и имевшую свой эпицентр на Востоке, чуждой марксистскому проекту политического и социального освобождения, означает принятие позиции Маркса, над которым насмехались с юности. Именно из «реальной борьбы», – замечает он, – черпает свою мысль революционная «критика»: «Мы не будем смотреть на мир с доктринальной точки зрения, с новым принципом: вот истина, преклоните колени здесь [...] Мы не говорим ему: оставьте свою борьбу, она чепуха; мы крикнем ему истинный лозунг борьбы» (MEW, 1; 345). Учет всех доктринальных установок является предпосылкой возрождения марксизма на Западе.
