рытье траншей или выполнение других чрезвычайно тяжелых и опасных работ. В частности, эта последняя практика вдохновила Третий рейх, который с еще большей жестокостью изгнал с покоренных территорий Восточной Европы гигантскую массу рабов, вынужденных работать и умирать от усталости и лишений, поддерживая производительный аппарат, необходимый для ведения войны. Даже в отношении расовой идеологии элементы преемственности очевидны. Вот «расовое исповедание веры» начала двадцатого века: 1) «Он будет считать кровь»; 2) Белая раса должна доминировать; 3) Тевтонские народы заявляют о своей приверженности расовой чистоте; 4) Черный человек — низшее существо и останется таковым; 5) «Это страна белых людей»; 6) Отсутствие социального равенства; 7) Никакого политического равенства [...]; 10) Негру следует дать то профессиональное образование, которое лучше всего подойдет для того, чтобы он мог служить белому человеку [...]; 14) Белый человек низшего социального положения значит больше, чем негр высшего социального положения; 15) Вышеприведенные утверждения указывают на указания Провидения. Это нацистский плакат? Нет, это лозунги, которыми размахивали на Юге США в годы, предшествовавшие формированию нацистского движения в Германии, вооруженные люди в форме, марширующие во время «Юбилеев превосходства белой расы» и полные решимости любыми средствами подтвердить «превосходство арийцев» и рабское или полурабское положение черных (в Вудворде, 1951, стр. 332-35). Что касается Страны восходящего солнца, то весьма успешный консервативный историк в наши дни признает, что японцы «в конечном итоге скопировали все: от западной одежды и причесок до европейской [и особенно британской] практики колонизации иностранных стран» (Фергюсон 2011, стр. 306). Наконец: итальянские националисты, примкнувшие к фашизму во имя колониальной экспансии, прошли школу «Киплинга и Рузвельта» (Croce 1928, стр. 251), школу британского и американского колониализма-империализма. Ужасы колониальной системы, безусловно, не заканчиваются с поражением Третьего рейха и его союзников. Вместо того чтобы ссылаться на Алжир и Вьетнам, я ограничусь здесь примером двух, возможно, менее известных трагедий. В 1952—1959 годах в Кении вспыхнуло восстание Мау-Мау. Опираясь на новейшую историографию по этой теме, престижный американский либеральный журнал описал методы, используемые лондонским правительством для восстановления порядка в своей колонии: в концентрационном лагере Камити женщин «допрашивали, избивали, моряли голодом и подвергали тяжелым работам, в том числе заполнению массовых могил телами из других концентрационных лагерей». Несколько человек рожали в Камити, но уровень детской смертности был катастрофическим. Женщины хоронили своих детей кучками по шесть человек за раз» (Лосурдо 2015, гл. VI, § 2). Из Африки перенесемся в Латинскую Америку. В те же годы мы видим, как США не только устанавливают жестокие военные диктатуры, но и осуществляют или способствуют осуществлению «актов геноцида»: это подчеркивается в Гватемале «комиссией по установлению истины», которая ссылается на судьбу индейцев майя, виновных в сочувствии противникам дорогого Вашингтону режима (Наварро, 1999). Этот мир рабства, полурабства, рабских трудовых отношений, чудовищных форм несвободы, жесткой дискриминации и ужасающих исключительных положений, санкционированных или допускаемых даже на юридическом уровне, этот мир, понесший первые тяжелые удары от рук якобинцев Парижа и особенно черных якобинцев Санто-Доминго, был радикально ввергнут в кризис только коммунистическим движением, благодаря его прямым действиям и влиянию, которое оно оказало. Это влияние ощущалось в самом сердце капиталистического мегаполиса. Подумайте об афроамериканцах. В то время, когда разразилась Октябрьская революция, они подвергались угнетению со стороны режима терроризма и превосходства белой расы, что немедленно привело к распространению нового духа среди народов колониального происхождения. Вместо того чтобы терпеть угнетение как почти естественное и в любом случае непреодолимое состояние при существующем балансе сил, они начали бунтовать. Вот афроамериканец, открыто заявляющий: «Если бороться за свои права означает быть большевиками, то мы большевики, и народ должен с этим смириться».
(Франклин 1947, стр. 397-98). Действительно, чернокожие, полные решимости избавиться от колониального и расового ига, составляли существенную часть формирующейся Коммунистической партии. Белые, которые сотрудничали с ними, также считались «иностранцами» и представителями низшей расы и относились к ним соответственно: да, быть коммунистом (и бросать вызов превосходству белой расы) означало «столкноваться с возможностью тюрьмы, избиений, похищения и даже смерти» (Келли, 1990, стр. xii и 30). Это были годы Великой депрессии, массовой безработицы и нищеты, но, несмотря на возникшую в результате жесткую конкуренцию на рынке труда, все это не остановило борьбу с режимом превосходства белой расы и не подорвало единство между белыми и черными, участвовавшими в этой борьбе и организованными в основном в Коммунистическую партию. Прошло два десятилетия, и теперь мы видим условия, характерные для конца режима сторонников превосходства белой расы. В декабре 1952 года Генеральный прокурор США направил в Верховный суд, где обсуждался вопрос интеграции в государственных школах, красноречивое письмо: «Расовая дискриминация подпитывает коммунистическую пропаганду и вызывает сомнения даже среди дружественных стран относительно глубины нашей преданности демократической вере». Вашингтон, как отмечает американский историк, реконструирующий эту историю сегодня, рисковал оттолкнуть «цветные расы» не только на Востоке и в Третьем мире, но и в самих Соединенных Штатах: здесь коммунистическая пропаганда также имела значительный успех в своих попытках привлечь чернокожих на сторону «революционного дела», в результате чего их «вера в американские институты» рухнула (Losurdo 2005, chap. X, § 6). Именно под давлением таких опасений Верховный суд объявил расовую сегрегацию в государственных школах неконституционной. Короче говоря: демонтаж режима превосходства белой расы в США (стойкого наследия мировой колониально-рабовладельческой системы) невозможно понять без вызова Октябрьской революции и коммунистического движения.
3. Два марксизма и две разные темпоральности Конечно, свержение мировой колониально-рабовладельческой системы произошло при трагических обстоятельствах: в Санто-Доминго/Гаити столкновение между сторонниками и противниками колониального порабощения и рабства в конечном итоге приняло форму тотальной войны с обеих сторон. Нет ничего проще, чем поставить их на один уровень и противопоставить, например, североамериканской республике. Видимо, цифры сходятся, логика соблюдена: демократия Соединенных Штатов празднует свое превосходство над деспотизмом, царящим как во Франции Наполеона, так и в Санто-Доминго/Гаити Туссена Лувертюра и его преемников. За исключением того, что реальность была совершенно иной: против страны и народа, сбросивших колониальное иго и цепи рабства, боролись совместно наполеоновская Франция (с использованием мощной военной машины) и США Джефферсона (с использованием эмбарго и морской блокады, явно направленных на то, чтобы обречь непокорных и мятежных чернокожих на голодную смерть). Современная теория тоталитаризма сегодня спорит с тем же формализмом. Он во многом противопоставляет и ассимилирует сталинский Советский Союз и гитлеровский Третий рейх, забывая, что последний, осуществляя свою попытку подчинить славян колониальному господству и поработить их, неоднократно ссылался на колониальную традицию Запада и постоянно и явно имел перед глазами модель, созданную экспансионизмом Британской империи и неудержимым наступлением на Дальнем Западе, а также расовой политикой Североамериканской республики. К сожалению, такое прочтение двадцатого века, ставящее на один уровень наиболее свирепое проявление глобальной колониально-рабовладельческой системы и ее самого последовательного врага, было в большей или меньшей степени принято западным марксизмом или довольно многими его сторонниками. Мы видели, как Империя полностью поглотила Советский Союз и Третий рейх, страну, призывающую рабов колоний разорвать свои цепи, и страну, стремящуюся к их укреплению и обобщению. В этой безрассудной исторической оценке всемирная антиколониальная революция не играет никакой роли. И это продолжает игнорироваться и изыматься из памятных предложений жижека, в которых Сталин изображается как поборник промышленного производства трупов, а Мао — как восточный деспот, который по своей прихоти обрекает десятки миллионов своих сограждан на голодную смерть. Исторически сложилось так, что социалистическим и коммунистическим странам (все они расположены за пределами более развитого Запада) пришлось взять на себя задачу (осуществление «полного политического освобождения»), которую Маркс приписывал буржуазной революции и которую она оказалась и до сих пор не в состоянии решить. В этом смысле эти страны как бы остановились на этапе будущего развития, того, которое Маркс считал присущим самому буржуазному обществу, или, скорее, на первом моменте ближайшего будущего — экспроприации политической власти буржуазии и установления «революционной диктатуры пролетариата». Это диалектика, которая проявилась не только на политическом уровне, но и на более конкретном экономическом уровне. Согласно «Манифесту Коммунистической партии», создание «новых отраслей промышленности», не имеющих исключительно национального масштаба и соответствующих «мировому рынку», является «вопросом жизни и смерти для всех цивилизованных наций» (MEW, 4; 466). Это задача, которая сама по себе не выходит за рамки буржуазности. Однако в условиях империализма страны, не справляющиеся с этой задачей, становятся легкой добычей неоколониализма. И это еще более справедливо в отношении стран, которые в силу своей системы или политической ориентации нежелательны для Запада и поэтому подвергаются или подвергаются более или менее жесткому экономическому и технологическому эмбарго. И снова мы видим, как страны коммунистической ориентации, ареал «восточного» коммунизма или марксизма останавливаются на пороге посткапиталистического будущего в строгом смысле этого слова. Однако именно это посткапиталистическое будущее и только оно одно
