международная (или, по сути, наднациональная) операция. И его цели не обусловлены узкими национальными интересами Соединенных Штатов: на самом деле он направлен на защиту прав человека (или, по сути, человеческой жизни) (Hardt 1999, p. 8). В следующем году «Имперо» объявила хорошую новость: больше не имело смысла говорить об империализме в ленинской манере; мир теперь был объединен на экономическом и политическом уровне; даже был установлен «вечный и всеобщий мир» (Хардт, Негри 2000, стр. 16)! Это обнадеживающее послание было высказано в то время, когда, как мы только что видели, происходила косвенная или явная реабилитация империализма. Это была кампания, которая началась с роспуском «социалистического лагеря» и самого Советского Союза и продолжала нарастать на волне войн, постепенно развязываемых Западом и его ведущей страной, даже без санкции Совета Безопасности, демонстрируя, что никто не может противостоять суверенной имперской воле Вашингтона и его ближайших союзников и вассалов. В эйфории тех лет ликующие возгласы переплетались с объявлением амбициозных программ: Запад, как заметил в 1991 году авторитетный ученый (Барри Г. Бьюзен), «одержал победу и над коммунизмом, и над «третьим миром» и поэтому мог спокойно переделывать мир». В следующем году более или менее официальный философ западного «открытого общества» (Карл Р. Поппер), говоря о бывших колониях, провозгласил: «Мы освободили эти государства [бывшие колонии] слишком быстро и слишком упрощенно»; это как «бросить детский сад на произвол судьбы». Для тех, кто до сих пор не понял, в 1993 году «The New York Times Magazine», воскресное приложение к самой важной американской ежедневной газете, не смогло сдержать своего энтузиазма уже в названии статьи, написанной успешным британским историком (Полом Джонсоном): «Колониализм возвращается, пора!». Несколько лет спустя, в марте-апреле 2002 года, журнал «Foreign Affairs», близкий к Госдепартаменту, своими заголовками и вступительной статьей (доверенной Себастьяну Маллаби) призвал всех сдаться перед очевидностью и существующим балансом сил: «логика империализма» или «неоимпериализма» была «слишком жесткой», чтобы ей можно было противостоять. Еще дальше пошел самый успешный западный историк современности (Найл Фергюсон), который призвал к учреждению «колониального ведомства» по образцу Британской империи и, глядя на Вашингтон, восхвалял «самую великодушную имперскую державу, которая когда-либо существовала» (Losurdo 2013, chap. IX, § 1). Однако эта программа колониальной и имперской контрреволюции сталкивается со все большими трудностями, и поэтому в наши дни наблюдается рост числа анализов, рассуждений и опасений, касающихся опасности крупномасштабной войны, третьей мировой войны, войны, которая может даже пересечь ядерный порог. Поэтому мы можем понять, что США долгое время стремились гарантировать «для себя возможность безнаказанного первого [ядерного] удара» (Романо 2014, стр. 29), чтобы использовать ужасную силу шантажа в отношении остального мира: другие страны фактически были бы вынуждены выбирать между подчинением суверену Вашингтона и уничтожением. Именно это стремление объясняет денонсацию президентом Бушем-младшим 13 июня 2002 года договора, подписанного тридцатью годами ранее. Это было «возможно, самое важное соглашение холодной войны» (Романо 2015, стр. 24), согласно которому США и СССР обязались жестко ограничить строительство баз ПРО, отказавшись тем самым от стремления к ядерной неуязвимости и, следовательно, к планетарному господству, которое такая неуязвимость должна была гарантировать. Война, к которой готовятся Соединенные Штаты, если возникнет такая необходимость, — это война против Китая, страны, возникшей в результате величайшей антиколониальной революции в истории и возглавляемой опытной Коммунистической партией, и/или против России, которая, с точки зрения Белого дома, поступила неправильно, сбросив с себя неоколониальный контроль, которому Ельцин подчинился или к которому приспособился (благодаря дикой и хищнической приватизации Запад был на грани контроля над огромными энергетическими активами страны). Эта новая международная ситуация, полная опасностей, находит западный марксизм в

все неподготовленные. С одной стороны, объявление Хардта и Негри о наступлении вечного и всеобщего мира ввергло его в состояние апатии; С другой стороны, речь в стиле Маррамао, отождествляющая дело демократии и дело мира, подчинена западной идеологии войны и может служить легитимации крестового похода, призываемого Вашингтоном против Китая и России. Любимый тезис Харви о вечном соперничестве и «межимпериалистических войнах» также неадекватен и вводит в заблуждение. Конечно, не в этой категории можно понять военные экспедиции, предпринятые Западом и особенно его ведущей страной после триумфа, достигнутого в холодной войне, и в период, когда США были единственной сверхдержавой, не имевшей абсолютно никаких соперников. Декабрь 1989 г.: вторжение в Панаму; 1991: первая война против Ирака; 1999: война против Югославии; 2003: вторая война против Ирака; 2011: война против Ливии; в том же году началась интервенция в Сирии как продолжение операции по смене режима, к которой неоконсерваторы США призывали еще в 2003 году. Как можно объяснить, что только Запад и особенно его ведущая страна («избранная Богом нация» или «незаменимая нация», окутанная ореолом «исключительности») присваивают себе суверенное (и имперское) право вмешиваться в дела любого уголка мира, даже без санкции Совета Безопасности ООН? Нет никаких сомнений: чтобы сориентироваться в настоящем, мы не должны упускать из виду антиколониальную революцию (в основном возглавляемую коммунистическими партиями), которая была основным содержанием двадцатого века, и злополучный проект оттеснения антиколониальной революции, который лежит в основе так называемой «неоконсервативной революции» и внешней политики США. Западный марксизм, родившийся из ужасов кровавой бойни Первой мировой войны, оказался неспособным противостоять последующим неоколониальным войнам, а также понять и противостоять крупномасштабной войне, надвигавшейся на горизонте. Это свидетельство о смерти западного марксизма.

VI.

Как это может возродиться? Марксизм на Западе 1. Маркс и будущее в четырех временах Может ли марксизм возродиться на Западе и при каких условиях? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит спросить себя, как мысли Маркса и Энгельса встретились и столкнулись с реальной историей ХХ века, которую они, очевидно, не предвидели и не могли предвидеть. Сосредоточенный на трансформации существующего порядка, их дискурс постоянно ссылается на будущее, реализация которого будет гарантирована пролетариатом (революционным классом par excellence) и партией, являющейся политическим выражением этого класса. Прежде всего, следует пояснить, что будущее, о котором говорят два великих мыслителя и революционера, разворачивается в четыре совершенно разных периода. В 1844 году в своей работе по еврейскому вопросу Маркс говорил о североамериканской республике как о стране «осуществленной политической эмансипации»: дискриминация по признаку богатства была в значительной степени устранена (внутри белой общины); Почти все взрослые мужчины, даже не имевшие имущества, имели право голоса и могли быть избраны в представительные органы. Или, если выразиться на этот раз словами «Грундриссе», «отношения личной зависимости», санкционированные законом, типичные для феодального и добуржуазного общества, были окончательно отменены, и с наступлением капиталистического общества «возобладала личная независимость, основанная на материальной зависимости» (Маркс, 1953, стр. 75). В рамках новой системы свобода и равенство существовали на юридическом и формальном уровне; Вместо этого именно общественные отношения производства и распределения материальных благ санкционировали даже самые вопиющие проявления неравенства, начиная с «наемного рабства», навязанного рабочим, которые формально были свободны, как и их работодатели, и равны им. Согласно видению, изложенному в «Еврейском вопросе и Грандриссе», сохраняющаяся дискриминация, которая по закону исключала определенные категории людей из участия в политической жизни, исчезнет спонтанно и постепенно; переход к «полной политической эмансипации» или к «личной независимости, основанной на материальной зависимости» можно было бы считать тенденцией, присущей самому буржуазному обществу, и эта тенденция навязала бы себя более или менее быстро. Здесь: первый тип будущего, который мы находим у Маркса и Энгельса, — это то, что мы могли бы назвать будущим в действии, будущим, которое не является посткапиталистическим, а, скорее, уже действует в буржуазном обществе, будущим, которое само буржуазное общество постепенно реализовало бы в ходе своего процесса созревания. Преодоление капитализма (с отменой «наемного рабства» и добавлением к политической эмансипации экономической и социальной) влечет за собой обращение к иному типу будущего. Критика Готской программы предвидит и надеется на то, что после свержения политической власти буржуазии наступит переходный период под знаменем «революционной диктатуры пролетариата» (MEW, 19; 28) и начинающиеся социалистические преобразования. По мнению Маркса, эта проблема уже стояла на повестке дня в то время, когда он писал свои труды; и поэтому мы имеем дело с ближайшим будущим. Переходный период в конечном итоге приводит к коммунизму. Говоря словами «Манифеста Коммунистической партии», «на место старого буржуазного общества с его классами и классовыми антагонизмами придет ассоциация, в которой свободное развитие каждого будет условием свободного развития всех» (MEW, 4; 482). Приход коммунизма предполагает окончательное поражение капитализма и его полное преодоление: в этом случае мы оказываемся перед лицом отдаленного будущего. Когда коммунизм воображается и формируется как общество, которое в конечном итоге оказывается полностью свободным от противоречий и конфликтов и которое, следовательно, может даже