к душе, к духовным и культурным ценностям. На самом деле, великие интеллектуалы, привлеченные Третьим Рейхом, уже опровергают эти стереотипы: Хайдеггер, Шмитт и т. д. Прежде всего, давайте задумаемся о личности фюрера: как подчеркивают его наиболее авторитетные биографы, с юных лет он лелеял «мечты о великом художнике». Применение самой жестокой власти не помешало ему исключить из числа подлинных лидеров тех, кому не хватало художественной чувствительности, и призвать учителей взять на себя обязательство «пробуждать в людях инстинкт красоты»: это было «то, что греки считали необходимым» (Лосурдо 2002, гл. XXIV, § 6). Нацистские главари не гнушаются даже воздать должное моральной совести, «голосу, слышимому в тишине», о котором говорили Гете и Кант, «категорическому моральному закону», а также «свободе», «чувству ответственности» и «культуре души», которые он подразумевает (Розенберг, 1930, стр. 339 и 336). Достаточно исключить колониальные народы из гражданского сообщества, из морального сообщества, из человеческого сообщества, и политика порабощения рабских рас и уничтожения еврейско-большевистских агитаторов, толкающих их на безумный мятеж, вполне может идти рука об руку с почтением к категорическому императиву и с прославлением моральных, художественных, культурных и духовных ценностей Запада и белой и арийской расы. Итак, если мы хотим понять Третий Рейх, мы должны начать с возрождения и радикализации колониальной традиции (и присущего ей расизма), то есть с проблемы, которую проигнорировали и сняли Левинас и Агамбен. Это не значит, что мы должны недооценивать новизну, созданную этими двумя авторами. Современная теория тоталитаризма и биополитики ставит Третий рейх и Советский Союз на один уровень, но Маркс, если и не был пощажен, то не был напрямую в этом замешан. Однако теперь в качестве отправной точки притчи, кульминацией которой стало то, что Третий рейх поставил перед собой задачу создания колониальной и рабовладельческой империи в Восточной Европе и тем самым подтвердил превосходство белой и арийской расы, указывается философ, который вместе со всей колониальной системой яростно осуждает рабство черных и выражает свое возмущение симпатией, с которой важные слои британского либерального мира смотрят на сепаратистскую и рабовладельческую Конфедерацию. С другой стороны, либеральный мир погружается в ванну безупречности, будучи на протяжении столетий широко вовлеченным в глобальную колониально-рабовладельческую систему и, при действии режима превосходства белой расы на Юге США даже в первые десятилетия двадцатого века, способным вызывать восхищение нацистских лидеров. Это полное непонимание реальной истории, которая к тому же происходит под знаменем возвышенного пафоса Европы и Запада, которым нацизм был совсем не чужд.

10. Негри, Хардт и экзотерическое празднование Империи Эзотерическая история расизма и биополитики является косвенной апологетикой либерального Запада, ведущая роль которого в истории колониального экспансионизма и связанного с ним расизма замалчивается или в значительной степени недооценивается. Однако у Негри (и у Хардта) картина меняется: апологетика становится прямой и экзотерической. И выразительно. Это может показаться полемическим суждением. Чтобы опровергнуть это впечатление, может быть полезен своего рода интеллектуальный эксперимент или, если хотите, игра. Давайте сравним два отрывка, которые ссылаются на совершенно разных авторов, но оба стремятся к позитивному противопоставлению Соединенных Штатов и Европы. В первой прославляется «американский опыт», подчеркивая «разницу между нацией, зачатой ​​в свободе и преданной принципу, что все люди созданы равными, и нациями старого континента, которые, безусловно, не были зачаты в свободе». А теперь давайте посмотрим на второй: Чем была американская демократия, если не демократией, основанной на исходе, на позитивных и недиалектических ценностях, на плюрализме и свободе? Разве эти же ценности — вместе с идеей новых границ — не подпитывали постоянное расширение демократической основы, выходящую за рамки абстракций нации, этнической принадлежности и религии? [...] Когда Ханна Арендт писала, что Американская революция превосходит Французскую, потому что Американскую революцию следует понимать как бесконечный поиск политической свободы, в то время как Французская революция была ограниченной борьбой вокруг дефицита и неравенства, она превозносила идеал свободы, который европейцы утратили, но ретерриториализировали в Соединенных Штатах. Какой из двух процитированных здесь отрывков более апологетический? Трудно сказать: оба хранят строжайшее молчание о судьбе коренных жителей, чернокожих, о доктрине Монро, о порабощении Филиппин и о безжалостных, а порой и геноцидных репрессиях против движения за независимость в этой стране и т. д. И все же, даже если размах изъятий и апологетическое рвение в обоих случаях не оставляют желать лучшего, можно сказать, что вторая часть звучит более вдохновенно и лирично: она принадлежит перу Хардта и Негри (2000, стр. 352-53), тогда как первая принадлежит Лео Штраусу (1952, стр. 43-4), авторитетному автору американских неоконсерваторов! С небольшими изменениями этот мысленный эксперимент и игру можно повторять снова и снова с тем же результатом. Каков истинный смысл восстания против правительства Лондона, которое было совершено английскими колонистами в Америке и привело к основанию США? Мы только что стали свидетелями безграничного энтузиазма двух авторитетных представителей западного марксизма. Теперь давайте прочитаем анализ американского ученого: Американская революция не была социальной революцией, как французская, русская, китайская, мексиканская или кубинская, это была война за независимость. И это была не война за независимость, которую вели коренные жители против иностранных завоевателей (как в случае с индонезийцами, сражавшимися с голландцами, а вьетнамцами и алжирцами — с французами), а война поселенцев против страны своего происхождения. Если кто-то захочет сравнить это с чем-то недавним, то нужно обратиться к восстанию французских колонистов в Алжире против [Французской] Республики или к позиции родезийских [колонистов] по отношению к Соединенному Королевству (Хантингтон, 1968, стр. 134). По крайней мере, в том, что касается отношений с колониальными народами или народами колониального происхождения, основание Соединенных Штатов больше напоминает контрреволюцию, чем революцию: консервативный автор (и растущая и авторитетная американская историография) косвенно признают это, но это кощунственная мысль в глазах авторов «Империи»! Продолжим сравнение. В настоящее время видные американские ученые либеральной ориентации описывают историю своей страны как историю демократии Herrenvolk, то есть демократии, которая действительна только для Herrenvolk (использование языка, дорогого Гитлеру, показательно),

для «народа господ» и который, с другой стороны, не колеблясь порабощает черных и стирает краснокожих с лица земли. «Только в Соединенных Штатах существовала стабильная и прямая связь между рабовладением и политической властью. Только в Соединенных Штатах рабовладельцы сыграли центральную роль в основании нации и создании представительных институтов» (Дэвис, 1969, стр. 33). Империя, с другой стороны, говорит сдержанным тоном «американской демократии», которая порывает с «трансцендентным» видением власти, типичным для европейской традиции, и которая — подчеркивают авторы, ссылаясь на Арендт — представляет собой «величайшее изобретение современной политики» или «утверждение свободы» (Hardt, Negri 2000, p. 158). Ученые, не подозреваемые в антиамериканизме, без труда признают, что с «первого дня своего существования Соединенные Штаты были имперской державой» (Романо 2014, стр. 7) и что «нет империалистов более самоуверенных, чем отцы-основатели» североамериканской республики (Фергюсон 2004, стр. 33-4). С другой стороны, Хардт и Негри всегда говорят о «европейском колониализме» и европейском империализме: «Империализм представлял собой реальную проекцию суверенитета европейских национальных государств за пределы их границ. В конце концов, почти все территории земного шара были разделены и раздроблены, а карта мира была закодирована европейскими цветами» (Хардт, Негри 2000, стр. 14). В заключение: давайте возьмем центральную фигуру в истории глобального подъема США. Я имею в виду Уилсона. Среди исследователей истории и международной политики почти само собой разумеется говорить о «вильсоновском национализме» (Романо 2014, стр. 39). Это президент, который был главным героем рекордного количества военных интервенций в Латинской Америке во имя доктрины Монро и который склонен занимать чью-либо сторону в защите превосходства белой расы внутри страны и за рубежом, тем самым подтверждая угнетение колониальных народов или народов колониального происхождения (Losurdo 2016, chap. VIII, § 1). Однако в глазах Хардта и Негри (2000, стр. 166-67) Вильсон становится поборником «интернационалистской пацифистской идеологии», далекой от «империалистической идеологии европейского образца»! Вспоминается замечание Маркса относительно Бакунина, который, при всем своем антигосударственном радикализме, в конечном итоге пощадил Англию, «капиталистическое государство в собственном смысле слова», которое представляло собой «острие буржуазного общества в Европе» (MEW, 18; 610 и 608). Полемика Хардта и Негри против принципа государственного суверенитета щадит страну, которая приписывает себе чудовищно расширенный суверенитет, который позволяет ей суверенно вмешиваться в дела любого уголка мира, с разрешения Совета Безопасности или без него; страна, которая, будучи далека от того, чтобы представлять собой альтернативу европейскому милитаризму, представляет собой, по словам Сартра (1967, с. xxii), «сверхевропейского монстра». 3 См. Mazower 2008 (за работорговлю); Олусога, Эриксен 2010 (о колониальной войне на Востоке); Kakel III 2011 и Kakel III 2013 (для Гитлеровского Дальнего Запада). 4 См. Losurdo 2015, гл. IV, §§ 2 и 5 (о замечании Нольте и о проекте принудительной стерилизации немцев, вынашивавшемся Ф.Д. Рузвельтом), гл. V, § 9 и II, § 8 (для различных форм деспецификации); Лосурдо 2008, стр. 143-50 (для Эпплбаум и сталинского СССР).