капитала через поощрение раннего материнства и поощрение рождаемости в целом: довольно часто девушки уже в 13 или 14 лет становились матерями, а к 20 годам они рожали пятерых детей; они могли даже добиться освобождения, обогатив своего хозяина 10 или 15 новыми маленькими рабами (Франклин, 1947, стр. 149). Эта практика не ускользнула от внимания Маркса, который анализировал ситуацию в США накануне Гражданской войны следующим образом: некоторые штаты специализировались на «разведении негров» (Negerzucht) (MEW, 23; 467) или на «разведении рабов» (MEW, 30; 290); Отказываясь от традиционных «предметов экспорта», эти государства «разводят рабов» как товары для «экспорта» (MEW, 15; 336). Это был триумф биополитики. Если конкистадоры прибегали к биополитике частного характера (но все еще допускаемой или поощряемой политической властью), то теперь мы имеем дело с биополитикой, осуществляемой в соответствии с точными правилами и нормами; мы находимся в условиях государственной биополитики (а также государственного расизма). Государство, «власть», имеет дело с «биологическими процессами в целом», «завладело жизнью» и делает это самым радикальным образом, устанавливая резкое «разделение между тем, что должно жить, и тем, что должно умереть»: размножение чернокожих идет рука об руку с депортацией и истреблением коренных жителей. Это разделение воспроизводится и внутри чернокожих: те, кто подозревается в угрозе «безопасности целого» (используя язык Фуко), считаются недостойными жизни и подлежат смерти, остальных поощряют расти и размножаться как рабов. Позднее, в начале двадцатого века, Джон А. Гобсон, честный английский либерал, которого Ленин широко использовал в своем эссе об империализме, обобщил биополитику капиталистического и колониального Запада следующим образом: те популяции, которые «могут с выгодой эксплуатироваться превосходящими белыми колонизаторами», выживают (и даже поощряются к росту), в то время как другие «имеют тенденцию исчезать» (или, точнее, подвергаться истреблению и уничтожению) (Гобсон, 1902, стр. 214). От этой центральной главы в истории биополитики, главы колонизаторской, у Фуко нет и следа. Однако его молчание на этом не заканчивается. Даже в капиталистической метрополии скапливалось избыточное и непроизводительное население. Это также был мертвый груз, и поэтому наводило на мысли об индейцах. Обоих ждала одинаковая участь. Это мнение ясно выразил Бенджамин Франклин, который заметил относительно туземцев: Если Провидение намеревалось истребить этих дикарей, чтобы освободить место для земледельцев, то мне кажется вероятным, что ром является подходящим средством. Он уже уничтожил все племена, ранее населявшие побережье. Шестью годами ранее Франклин предупреждал врача следующим образом: Половину спасённых вами жизней не стоит спасать, потому что они бесполезны, а другую половину не стоит спасать, потому что они злы. Неужели ваша совесть никогда не упрекает вас за нечестие этой постоянной войны против планов Провидения? Биополитика приберегла схожее, радикальное отношение к внешнему и внутреннему балласту капиталистической метрополии. Как и для самих индейцев, так и для «индейцев» метрополии биополитика суверенно отделила жизни, «достойные спасения», от остальных, или, выражаясь словами Фуко, «то, что должно жить, и то, что должно умереть». Более чем через столетие после Франклина Ницше выступал за «уничтожение декадентских рас» и «уничтожение миллионов неудачников». Биополитическая озабоченность пронизывала все аспекты капиталистического общества. Как мы можем обеспечить послушную и покорную рабочую силу, в которой нуждается капитализм? Сийес мечтал разрешить социальный конфликт, поощряя скрещивание чернокожих и человекообразных обезьян: он надеялся, что в результате этого возникнет раса естественных рабов. Более реалистично, Джереми Бентам предлагал запирать в «работных домах» (принудительно) вместе с бродягами также и их маленьких детей, чтобы впоследствии заставить их спариваться и создать «туземный класс»,

привыкший к труду и дисциплине. Это была бы, как уверял английский либерал, «самая мягкая из революций», сексуальная или, если говорить на устоявшемся в наши дни языке, биополитическая. Именно на этом идеологическом и политическом фоне можно понять изобретение в Англии «евгеники», новой науки, которая в Европе считала Ницше одним из своих самых убежденных последователей и которая в США получила массовое распространение и применение (обо всем этом см. Losurdo 2005, chap. I, § 5 и chap. IV, § 6; Losurdo 2002, chap. XIX). Даже эта вторая глава истории биополитики, собственно капиталистическая, игнорируется Фуко, который не обращает внимания даже на третью, главу, которую мы могли бы определить как воинственную. На самом деле данный термин появился после Первой мировой войны и был впервые использован шведом Рудольфом Кьелленом. На дворе 1920 год. На климате явно сказывается смятение, вызванное масштабами только что закончившейся бойни, тем более, что только что заключенный мир многим кажется простым перемирием, прелюдией к новой гигантской демонстрации силы и новой бойне. С другой стороны, после призыва Октябрьской революции и Ленина к «рабам колоний» разорвать цепи, на Западе широко распространяется тоска по надвигающейся антиколониальной революции, которая уже началась. В таких обстоятельствах плодовитость колониальных народов, вместо того чтобы увеличивать число рабов или полурабов, рискует умножить потенциальных врагов Запада и великих колониальных держав. Так, в США и Европе распространяется осуждение самоубийства или «расового самоубийства», которое совершают великие державы, терпящие аборты или снижение рождаемости. Нет недостатка в тех, кто задает себе страшный вопрос: в то время как идет тотальная мобилизация, даже на экономическом уровне, стоит ли тратить ресурсы на лечение неизлечимых пациентов, которые могут стать лишь обузой в новой войне, которая уже маячит на горизонте, или лучше сосредоточить их на увеличении числа и улучшении условий реальных и потенциальных комбатантов? Очевидно, политика превратилась в «биополитику». Три обсуждаемые здесь главы можно различить на концептуальном уровне, но они не отделены друг от друга на хронологическом уровне. Давайте посмотрим, что происходило в Англии в годы, предшествовавшие Первой мировой войне. Один из экспертов Королевской комиссии, занимающейся изучением проблемы «слабоумных», предупреждает: они «снижают общую энергию нации», более того, они грозят привести к «национальному уничтожению». В докладе, который широко распространял Черчилль, рекомендовались энергичные меры: необходимо было приступить к принудительной стерилизации «слабоумных», неадаптированных и предполагаемых рецидивистов; в свою очередь, «праздных бродяг» следует заключать в трудовые лагеря. Только таким образом можно будет адекватно противостоять «национальной и расовой опасности, которую невозможно преувеличить». Некоторое время назад Черчилль признался своему кузену: «Улучшение британской породы — политическая цель моей жизни». Ученый, проанализировавший эту главу истории, отмечает: будучи министром внутренних дел, в 1911 году Черчилль был сторонником «драконовских» мер, которые «дали бы ему лично почти неограниченную власть над жизнями отдельных людей» (Понтинг 1994, стр. 100-03; Понтинг 1992). У Фуко нет и следа этих трех глав истории биополитики, он использует термин «биополитика» так, как будто он его изобрел. По сути, в конечном итоге он радикально переосмыслил ее: категория «биополитика» теперь стоит рядом с категорией «тоталитаризм». В обоих случаях цель состоит в том, чтобы объединить сталинский СССР и гитлеровскую Германию, иногда даже добавляя к обвинительному суждению социализм как таковой и государство всеобщего благосостояния (Фуко 1978-79/2004, стр. 113-114 и 195-96). Хайек действует аналогичным образом, обвиняя сторонников социализма в любой форме и государства всеобщего благосостояния в «тоталитаризме». И снова, несмотря на свои внешние проявления и радикальные жесты, Фуко, по-видимому, в значительной степени подавлен господствующей идеологией. Само собой разумеется: наиболее заметно сглаживание происходит при максимально радикальном устранении истории колониализма.