целого народа или, если говорить на этот раз словами Сезера, конец «праздности» и «строжайшей дисциплины» на рабочем месте.
14. Тимпанаро между антиколониализмом и анархизмом Себастьяно Тимпанаро также обнаруживает острое понимание колониального вопроса и в этой связи резко критикует марксизм, развившийся в капиталистической метрополии, которая в большинстве случаев была неспособна смотреть дальше: между девятнадцатым и двадцатым веками «марксизм Второго Интернационала» был связан со «схематической и упорно европоцентристской философией истории», которая уделяла мало внимания «воинственным и реакционным авантюрам» буржуазии и «империалистической фазе капитализма». Принесла ли Октябрьская революция переломный момент? К сожалению, лишь отчасти. Европоцентризм и невнимание к трагедиям, причиненным Европой и Западом колониальным народам, далеко не преодолены «западным марксизмом», склонным к «антиленинизму». Это катастрофическая тенденция на теоретическом и политическом уровне, которая стала более выраженной после необходимого поворотного момента 1956 года: «десталинизация — из-за запутанного способа, которым она была предпринята и осуществлена, и из-за по сути социал-демократического характера, который она, к сожалению, вскоре приняла — привела, даже в коммунистических странах, к повторному расцвету тенденций «западничества»» (Timpanaro 1970, стр. 92-3 и 5; Timpanaro 1975, стр. xxxi). Однако, как и у Сартра, у итальянского филолога-философа, хотя и по-разному, возникает разрыв между политической платформой и теоретическими категориями. Верно, что, ссылаясь на Ленина, он признает законность «настойчивости национальных требований» против гнета империализма и без колебаний поддерживает борьбу вьетнамского народа против американского империализма; Однако с другой стороны, он бросает тяжелую тень подозрения на национально-освободительные движения, когда ассимилирует «расовую ненависть и конфликт между нациями» (Timpanaro 1970, стр. 216 и 16). Да, индивид «может чувствовать, в результате мистифицирующих идеологий, национальную, религиозную, расовую солидарность, солидарность надклассовую», но в любом случае это именно «мистифицирующие идеологии», которые пытаются скрыть «противоречивость расы и нации как биолого-культурных категорий» (Тимпанаро 1970, с. 184 и 23). На самом деле, мы увидели, что стремление угнетенного народа к национальному искуплению может хорошо сочетаться с универсалистским пафосом, который ставит под сомнение высокомерие, часто окрашенное расизмом, демонстрируемое властью колониального господства. Страстная антиколониальная приверженность Тимпанаро противоречит разработанной им теоретической платформе на нескольких уровнях. Он берет марксистский тезис об исчезновении государства и даже еще больше радикализирует его, явно ссылаясь на анархизм Бакунина (Timpanaro 1970, стр. xxi-xxii). Ожидание исчезновения всех норм, само по себе нереалистично, вступает в прямое противоречие с военной и/или экономической борьбой народов, стремящихся избавиться от колониального господства и создать и утвердить себя в качестве независимых национальных государств. Неотложность экономического и технологического развития, являющегося важнейшим условием реальной независимости, влечет за собой (в Китае, Вьетнаме, а в настоящее время и на Кубе) открытие рынка и уступки национальной буржуазии (чья предпринимательская и управленческая компетентность необходима) и международной (чье согласие необходимо для доступа к самым передовым технологиям). Однако Тимпанаро формулирует критический суждение о политике, которая в Советской России положила конец так называемому военному коммунизму: «НЭП, по его [Ленина] замыслу, должен был быть лишь временной «передышкой». А после его смерти это стало непреходящей реальностью» (Тимпанаро 1970, стр. xvii). Филолог-философ, похоже, мечтает не только об исчезновении нации и государства, но и об исчезновении рынка, имея в виду мессианское и анархическое видение посткапиталистического общества.
15. Изоляция Лукача Приравнивая нацию к расе, Тимпанаро оказывается перед дилеммой, из которой нет выхода: либо нация относится к биологии (точно так же, как раса, о которой говорят теоретики биологического расизма), либо, как только это неудачное видение отвергнуто, остается только констатировать «непоследовательность» самой нации. В любом случае, здесь нет места национальному и колониальному вопросу. Мы могли бы сказать вместе с покойным Лукачем (1971, т. 1, стр. 3): «либо социальное бытие не отличалось от бытия вообще, либо оно рассматривалось как нечто радикально иное, уже не имеющее характера бытия вообще». Итак, мы подошли к западному философу, который, наряду с Грамши, наиболее интенсивно сравнивал себя с Лениным. Верно, что великий молодежный текст «История и классовое сознание» не уделяет никакого внимания колониальному и национальному вопросу. И даже в отношении его зрелых трудов наводит на размышления тот факт, что исторический баланс периода с 1789 по 1814 год, то есть от свержения Старого режима до Реставрации, составлен без каких-либо ссылок на отмену рабства черных в колониях (Туссеном Лувертюром и Робеспьером) и его повторное введение (Наполеоном). И все же очень важно, что в посвященной Ленину книге 1924 года точно проанализирована и описана революционная роль «народов, угнетенных и эксплуатируемых капитализмом». Их борьба является неотъемлемой частью мирового революционного процесса: сурова критика тех, кто в поисках «чистой пролетарской революции» пренебрегает колониальным и национальным вопросом и в конечном итоге теряет из виду революционный процесс в его конкретности (Лукач 1924, с. 41 и 45). Благодаря вниманию, которое он уделяет колониализму и присущему ему варварству, венгерский философ далек от идеалистического преображения либерального Запада, к которому неоднократно скатываются Блох, Хоркхаймер, Адорно. Он обращает внимание на осуждение Марксом «рабства Ирландии», осуществлявшегося Британской империей, и сетует на то, что это осуждение не нашло отклика в «английском рабочем движении того времени» и во Втором Интернационале (Лукач 1924, стр. 43). К сожалению, следует добавить, что даже тезис (который Лукач заимствует у Ленина) о центральной роли колониального и национального вопроса в мировом революционном процессе не вызвал особого отклика в западном марксизме. Несмотря на разнообразие позиций — от убежденного антиколониализма, но с зачастую хрупкой теоретической платформой, до открытого проколониализма, — западный марксизм в целом не смог принять участие в глобальной антиколониальной революции. 2 См. Losurdo 2005, гл. X, § 3 (за дегуманизацию чернокожих и китайцев); Лосурдо 2013, гл. III, 2 и XI, 5 (для Санто-Доминго-Гаити); Лосурдо 2010, гл. III, § 10 (для Амритсара); Лосурдо 2002, гл. xxvii, § 7 и Losurdo 2007, гл. III, § 5 (для недочеловека/Untermensch).
IV. Триумф и смерть западного марксизма
1. С Запада приходит свет и здоровье!
Теперь мы можем лучше понять манифест, в котором Андерсон в 1976 году провозгласил превосходство западного марксизма, окончательно освободившегося от всех связей с восточным. Это год смерти Мао: за ним следует проверка сил среди претендентов или потенциальных наследников, с приходом к власти правящей группы, которая быстро ликвидирует «культурную революцию». Однако напряженность в отношениях между Китаем и Советским Союзом остается высокой. Не только социалистический лагерь, но и антиколониальный лагерь страдает от противоречий и кризисов. В Европе набирает силу «еврокоммунизм», который, явно дистанцируясь от реального социализма (полностью локализованного на Востоке), объединяет важнейшие коммунистические партии Западной Европы, действующие в Италии, Франции и Испании. Даже слева распространяется религия Запада: ex Occidente lux et salus! Таким образом, получает свое воплощение тенденция, проявившаяся уже сразу после Октябрьской революции. В то время как в России еще бушевала гражданская война, лидер итальянских реформаторов Филиппо Турати упрекал последователей большевизма в том, что они упускают из виду «наше огромное превосходство в гражданской эволюции с исторической точки зрения» и, таким образом, предаются «увлечению» «восточным миром по сравнению с западным и европейским миром»; они забыли, что русские «Советы» были для западных «парламентов» тем же, чем варварская «орда» была для «города» (Турати 1919а, стр. 332; Турати 1919б, стр. 345). Первое из двух сочинений лидера реформаторов, которые я процитировал, уже в названии противопоставляло ленинизм и марксизм. «Ленинизм» был синонимом восточного марксизма (грубого и варварского по определению), в то время как «марксизм» был синонимом западного марксизма (цивилизованного, утонченного и аутентичного, опять же по определению). Такое «ориенталистское» прочтение политической, социальной и культурной реальности Советской России было широко распространено на Западе. Еще до Турати, когда война еще шла, Блох (1918/1985, стр. 399) заявлял: из Советской России «не исходит ничего, кроме смрада и варварства, иными словами, нового Чингисхана, который выдает себя за освободителя народа и оскорбительно размахивает эмблемами социализма». Однако именно этот философ обратил внимание на драматическую ситуацию, сложившуюся в стране, которая была главным героем революции, даже если он возложил вину на большевиков, виновных (в глазах Блоха) в отказе продолжать борьбу вместе с Францией, Великобританией и США или на их службе. Один важный момент оставался безоговорочно признанным: Германия Вильгельма II вторглась в Россию, аннексировала обширные территории и была ответственна за колониальные резню (см. выше, гл. II, § 4). Однако признание трагизма чрезвычайного положения не подорвало ориенталистского прочтения революции и большевистской власти. Десятилетие спустя Каутский (1927, т. 2, стр. 434) с сожалением отмечал: «Города России все еще пропитаны восточной сущностью». Конечно, в этом рассуждении была доля правды. Страна, ставшая главным героем Октябрьской революции, не имела истории конституционализма. Однако поддержка, оказываемая либеральным Западом сначала царскому самодержавию, а затем «белым» бандам, пытавшимся возродить это самодержавие или установить военную диктатуру, игнорировалась или подавлялась. Не было также никаких ссылок на весьма шаткое геополитическое положение страны, возникшее в результате Октябрьской революции, и на постоянное чрезвычайное положение, введенное в ней тем или иным образом.
